Пикты и их эль

Алексей Федорчук
Редакция 3-я, сильно дополненная

Это сочинение — попытка реконструкции происхождения пиктов и их «верескового эля», написанная в жанре исторической беллетристики. Оно начиналось как цикл заметок, посвящённых скорее истории одного литературного сюжета и его жизни в русской поэтической традиции, причём в откровенно шутливом ракурсе. Однако постепенно сочинение это, с одной стороны, обросло некоторыми историческими подробностями. А с другой, в первоначальной шутке оказалась лишь доля шутки, причём относительно небольшая. И в результате вниманию читателя предлагается третья редакция, в котором рассматривается история пиктов, их взаимоотношение с возможными предками, потомками и соседями. А также того, какую роль во всём этом тёмном деле играли Лох-Несское чудовище и вересковый эль.

Вступление

Это сочинение вызвано к жизни стихотворением Роберта Луиса Стивенсона «Вересковый эль» («Heather Ale: A Galloway Legend») и его переводом, принадлежащим Самуилу Яковлевичу Маршаку. Если бы не этот перевод – многие из нас никогда не узнали бы ни об этом стихотворении, ни о том, что его написал автор «Острова сокровищ» и «Владетеля Баллантрэ», ни, возможно, даже о пиктах.

Я начинал это сочинение как цикл заметок, посвящённых скорее истории одного литературного сюжета и его жизни в русской поэтической традиции, причём в откровенно шутливом ракурсе. Однако постепенно он, с одной стороны, оброс некоторыми историческими подробностями. А с другой, в первоначальной шутке оказалась лишь доля шутки, причём относительно небольшая. И в результате образовалась вторая редакция этой новеллы, уже в виде единого текста.

Ныне вниманию читателя предлагается третья редакция новеллы о пиктах и их эле, расширенная и местами переработанная. Она распадается на три части. Первая часть представляет собой попытку выяснить, кто же такие пикты. В части второй рассматривается вопрос о том, чем же был «вересковый эль» И наконец, в третьей части излагается история сюжета о пиктах и их эле в литературе вообще и в русской литературной традиции в особенности.

Предисловие

Тема пиктов интересовала меня очень давно – наверное, с первого прочтения известной баллады Роберта Луиса Стивенсона в переводе не менее известного Самуил Яковлевича Маршака. Тем более, что время от времени она косвенно всплывала в ряде обсуждений на литературных форумах. Однако изложить свои соображения по этому вопросу – руки не доходили.

Толчком же к претворению намерений в действительность послужило обсуждение на одном из литературных форумов, посвящённое стихотворным переводам вообще. Которое, разумеется, не обошлось без упоминания имени Маршака. Как ни относись к его переводческой деятельности с позиций высокой поэтики и идеологии, моё поколение (как и более старшее) признательно Самуил Яковлевичу за то, что при его посредстве мы узнали имена малоизвестных (в нашей стране) поэтов и ознакомились с их творчеством, пусть и своеобразно преломлённым.

В частности, я до сих пор сохранил чувство благодарности Маршаку за перевод баллады Стивенсона – в оригинале я её не прочёл бы никогда, а о других переводах в то время нечего не знал (да и знать тогда было особенно нечего).

Однако, начиная с самого первого, ещё в далёком детстве, прочтения «Верескового мёда», меня смущали некоторые несообразности русского текста. Ну не мог я себе представить, чтобы старина Лу, знаток и любитель истории Шотландии, написал про «малюток-медоваров» и «бедных пиктов». Ибо прекрасно знал шотландские легенды, где они предстают в качестве головорезов, наводивших ужас на соседей, тоже не отличавшихся излишней кротостью.

Много лет спустя, уже ознакомившись как с оригиналом (в меру своего не блестящего знания английского), так и с более иными переводами, я понял, что перевод Маршака — это действительно памятник советского времени: вариация сказа про Стариша-Кибальчиша и его Великую Антиалкогольную тайну. Стивенсон же написал очень мрачную балладу, пронизанную духом варварской эпохи. Но от этого сюжет её не становился менее загадочным. Потому что в конечном счёте упирался в вопрос о том, кто же такие они были – пикты. А ответ на него требовал обращения к источникам.

Обзор источников

О пиктах в Интернете написано немало – причём не только на языке Роберта Бёрнса и сэра Вальтера Скотта, но и словами от родных осин. Запрос по поводу пиктов к любому поисковику соберёт богатый урожай ссылок на русскоязычные материалы, в котором процент формально релевантных зёрен будет неожиданно большим относительно откровенно «левых» плевел. Однако, если внимательно в них вчитаться, выясняется, что, за редким исключением, эти относительно релевантные материалы делятся на три половиной части.

Первая часть – это страницы исторического или квази-исторического содержания, в большинстве своём пересказывающие, с одной стороны, расхожие представления о них как о докельстких обитателях Шотландии, а с другой – просто друг друга. Причём так, что докопаться до первоисточника обычно крайне трудно (хотя и не сказать, чтобы совсем невозможно).

Во второй части пикты выступают в качестве персонажей литературных произведений – эта традиция повелась с лёгкой руки Роберта Говарда и продолжателей его дела. Творчество Говарда, безусловно, очень интересно само по себе. Вот только его пикты, наследники древней Лемурии, не имеют ни малейшего отношения ни к историческим пиктам, ни даже пиктам легендарным.

Третья часть – это уже совсем явная псевдонаука, представленная «трудами» атлантологов, уфологов и лошадиных барышников, о которых и говорить-то стыдно.

Наконец, в Сети можно найти и настоящие исторические работы, посвящённые теме пиктов, и даже некоторые первоисточники — это и есть та самая половина от любой из остальных третей. Но большая их часть во время сочинения первой версии этого текста была представлена сканированными книгами и статьями, часто выложенными as is, без распознавания текста, в форматах PDF или DjVu. Ныне положение несколько исправилось, и ряд сугубо научных материалов по теме доступен в нормально распознанном виде.

Так что к обзору печатных источников информации о пиктах я и перехожу – в том порядке, к котором с ними когда-то знакомился. И начать надо вот с этой книги:

Зверева Г.И. История Шотландии. Учеб. пособие для вузов по спец. «История». – М.: Высшая школа, 1987.
– 208 с. (Библиотека историка).

Говорить об этой книге подробно не буду, потому что глава I, имеющая отношение к эпохе пиктов, целиком размещена здесь. Зачему только, что долгое время она была единственным рускоязычным источником сведений о Средневековой Шотландии.

Следующей надо назвать вот эту монографию:

Калыгин В. П., Королев А. А. Введение в кельтскую филологию. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: КомКнига, 2006. – 272 с. (1-е издание – ещё советских времён).

Тема книги очевидна из её названия, так что проблема языка пиктов затрагивается в ней с позиций их взаимоотношения с языками кельтскими. Самое важное рамках нашей темы — однозначное определение языка исторических пиктов как одного из кельтских.

Теперь переходим к переводной литературе. Для начала:

Агнес Мак-Кензи. Кельтская Шотландия . Перевод, научная ред., вступит. статья
С.В. Иванова. М., Вече, 2008. – 336 с.

Книга очень интересная, содержит массу подробностей, мало известных отечественному читателю. Однако применительно к нашей теме следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых и, пожалуй, главных, автор, будучи патриотом своей страны, интересуется в первую очередь становлением Шотландского государства. Пикты же упоминаются в книге лишь постольку, поскольку они имели отношение к этому процессу. А так как отношение это было в основном негативным, то Агнес по возможности старается упоминать их пореже.

Во-вторых, автор, будучи, как следует из текста её книги, глубоко религиозна, под становлением Шотландского государства понимает в первую очередь приобщение жителей его будущей территории к ценностям христианской религии. В связи с этим деятельность ирландских и затем англских миссионеров в землях пиктов описана гораздо подробней, чем события из истории пиктов. И это не объясняется состоянием источников: и то, и другое в них освещено крайне слабо, и потому миссионерская деятельность описана не менее гадательно, чем могла бы быть очерчена военно-политическая история пиктов.

В-третьих, книга была написана в 30-х годах, год издания оригинала – 1938-й. И в ней просто не могли найти отражение, скажем, археологические данные, полученные позднее.

Если из предыдущих книг сведения о пиктах приходится выбирать буквально по крупицам, то в следующей книге нашей подборки они играют главную роль:

Изабель Хендерсон. Пикты. Таинственные воины древней Шотландии. Переводчик: Нина Чехонадская. М.: Центрполиграф, 2004 – 224 с.

В ней история страны проживания пиктов, то есть Шотландии вообще, рассматривается в исторической перспективе, с древнейших времён до последнего упоминания имени этого народа. Подробно описаны археологические материалы допиктского времени, и той эпохи, когда пикты уже фиксируются историческими источниками. Правда, и здесь они – не самые современные, ибо оригинал этой книги (Henderson, Isabel, The Picts) издан в Лондоне в 1967 году. Тем не менее, внимательное чтение этой книги камня на камне не оставляет от любых чисто фантастических гипотез происхождения пиктов. И заставляет с большой дозой скептицизма относиться к гипотезам научно-фантастическим.

С книгой про пиктов мне удалось познакомиться после того, как первая редакция настоящего сочинения была уже написана. И был весьма удивлён тем, насколько моя реконструкция их происхождения и ранней истории, основанная на крупицах фактов их упомянутых выше «Истории Шотландии» и «Введения в кельтскую филологию», сведениях о ранней истории и этногеографии Шотландии, дошедших до нас благодаря Тациту и Птолемею, но в первую очередь на элементарной логике, оказалась близка к той, что описана Изабел. Что в очередной раз заставило вспомнить слова академика Блохинцева: «Фактов всегда достаточно – не хватает фантазии.»

И ещё один интересный материал удалось обнаружить в ходе подготовки второй редакции настоящего сочинения:

Alexander Wallace. The heather in lore, lyric and lay. A. T. De La Mare ptg. and pub. co., ltd., 1903.

Разумеется, читал я это не в первоиздании, а в сетевой его публикации. И, конечно же, на английском – сделать русский перевод руки у меня так и не дошли, да и квалификации не хватило. Так что в двух словах: здесь описываются обе стороны интересовавшей меня темы – и последние по времени упоминания имени пиктов (а это чуть ли не XV век), и возможные рецепты «верескового эля».

В заключение обзора источников — о книгах, которые прямого отношения к проблеме пиктов, казалось бы, не имеют. Однако в них показан тот исторический фон, без которого эту проблему обсуждать затруднительно. Так что:

Г.С. Лебедев. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., Евразия, 2005, 640 с.
М.Б.Щукин. На рубеже эр. СПб., Фарн, 1994, 324 с.
М.Б.Щукин. Готский путь (готы, Рим и черняховская культура). Филологический факультет СПбУ, 2005, 576 с.

Отмазки

Все рассмотренные в прошлом разделе материалы, хотя и были изданы на «бумаге», доступны в Сети. Конкретных ссылок не привожу, ибо это противоречит общепринятому правилу – ссылаться по возможности на первоисточники. В отношении же сетевых материалов (и не только в в данном случае) докопаться до них невозможно: кем-то отсканированные и выложенные в открытый доступ книги с тех пор кочуют с ресурса на ресурс. И далеко не всегда эти ресурсы – Сайты Для Людей, очень многие являют собой типичные ГовноСайты. А поощрять ГовноСайтоСтроителей в мои задачи никаким образом не входит.

Так что желающим ознакомиться с моими источниками информации придётся прибегнуть к услугам Гоши, Яши или даже Дуси (под последним я подразумеваю DuckDuckGo, ну а первые два всем ведомы).

Я изложил свои представления о том, кем были пикты, и что представлял собой изготовляемый ими напиток, основываясь на указанных выше источниках, но в первую очередь, как уже говорил, на логике исключения и косвенных свидетельствах – тех самых, которым посвятил свою работу Алан Хокарт, которую можно найти в Библиотеке Блогосайта.

Мне эти соображения представляются достаточно весомыми. Но, поскольку логика у всех своя, никого и ни в чём я убеждать не собираюсь. Однако возражения, основанные на вековых стереотипах о таинственных докельтских жителях Британии, будут отвергаться на корню. Ибо высказаны они так давно, что никто уже не помнит об их полной бездоказательности.

И наконец, подчеркну: автор не писал ни исторического романа, ни исторической монографии, ни, упаси Ахурамазда, какой-то своей альтернативной истории. Это скорее историко-литературная новелла. Кроме того, прошу не забывать, что родилась она в своё время как шутка – и некоторую долю шутки сохранила и в современном виде. Любителям смайликов просьба расставлять их по своему усмотрению.

Благодарности

Под занавес вводной части затрону более приятную тему – о благодарностях. Тема пиктов и их эля немало обсуждалась на литературном портале Ingenia и на прекратившем своё существование форуме POSIX.ru. И я признателен всем, принявшим участие в этих разговорах.

Отдельно выражаю признательность Алисе Деевой, с которой мы немало говорили о поэтических переводах и вообще о мастерстве стихосложения.

А самая большая благодарность – постоянному участнику указанных форумов (и автору Блогосайта) Андрею Кроткову. Во-первых, за внимание к моему сочинению в процессе создания его первой редакции, постоянные комментарии «по делу» и указания на мои ошибки. А во-вторых и главных – за прекрасный перевод «Верескового эля», который приведён в Приложении.

О пиктах

Итак, первая из субтем темы главной — кем же были пикты?

Кем могли быть пикты?

Кем были исторические пикты? Потомственные головорезы и грабители, опустошавшие своими набегами будущие Шотландию и Англию с момента своего появления на исторической арене. И об этой стороне вопроса известно гораздо больше, чем об их происхождении.

Потому что происхождение их действительно более чем туманное. Существуют не особенно обоснованные гипотезы, вплоть до полностью фантастических, о том, что они являли собой коренное, докельтское, население Британии, и были прямыми потомками строителей мегалитов. Есть соображения о их близком родстве с иберами Пиренейского полуострова. Что, впрочем, мало чему помогает, потому что кем были иберы – известно ничуть не более. Наконец, существует мнение о родстве пиктов с басками (последних ни в коем случае нельзя отождествлять с иберами, но это совсем другая история).

Так что на каком языке говорили пикты изначально – можно только догадываться. Сохранилось несколько десятков приписываемых им надписей, выполненных или огамическим кельтским письмом, или искажённой латиницей. Так что прочитать их по буквам более-менее можно. А вот понять – ни в какую. Обычно это считается показателем того, что язык пиктов не имел ничего общего с кельтскими.

Но возможен и другой вариант: что пиктские надписи не имели ничего общего с надписями. То есть, заимствовав форму литер, пикты использовали их исключительно в магических целях, не вкладывая в них того, что мы называем смысловой нагрузкой.

Это не так уж невероятно, и примеры такие известны. Например, многие скандинавские и особенно раннегерманские рунические надписи ныне совершенно не понятны. Не потому, что неизвестен их язык, или они плохо сохранились. А потому что изначально представляли собой набор сакральных символов, а не средство передачи какого-либо рационального контента. Кроме того, непонятность таких «надписей» могла идти и от банальной неграмотности их «авторов» — неграмотности в современном смысле.

Такой случай описан в «Саге об Эгиле». Некий юноша подложил некоей девушке руническую надпись привораживающего свойства. Но по причине некомпетентности в вопросе вместо любовного приворота у него получился сглаз, вызывающий болезнь. В данной ситуации Эгиль Скаллагримссон, будучи скальдом и знатоком рунического искусства, выявил ошибку, после чего сказал вису:

Рун не должен резать
Тот, кто в них не смыслит.
В непонятных знаках
Всякий может сбиться.
Десять знаков тайных
Я прочёл и знаю,
Что они причина
Хвори этой долгой.

То есть гуру рунического мастерства (и разного прочего, в том числе воинского – это были вещи тесно связанные) легко выявил полного ламера и самозванца. Но ведь такие гуры на каждом шагу не встречались, и на самом деле «искусство» дураковаляния под видом создания надписей было, видимо, достаточно распространено.

Отступление: кстати, если вы попробуете поискать, скажем, в Яндексе пару строк из указанной висы, в топе выдачи получите как раз «труды» современных «рунознатцев»…

Так что вполне возможно, что речь пиктов была близко родственной диалектам британских кельтов, которые тоже были отнюдь не одинаковы. Достоверно известно, что на поздней стадии существования пиктских королевств их правители легко находили общий язык со своими коллегами из королевств бриттов и скоттов. И в конце концов весь народ перешёл на тот язык, который потом назовут гэльским. То есть – на речь, принесённую скоттами из Ирландии в Шотландию.

Казалось бы, при определении происхождения пиктов можно опереться на их физический тип, тем более, что в собственно кельтских источниках он предстаёт очень своеобразным. Пикты описываются как черноволоые, низкорослые, коренастые люди очень большой силы, с очень длинными руками. Знаменитый Роб Рой, возводивший свой род к пиктам, хвастался тем, что мог затянуть завязки своих гетр, не сгибая спины.

Возникает большое искушение счесть пиктов последним реликтом европейских неандертальцев или неандертальско-кроманьонских гибридов. Тем более, что, как показывают данные палеогенетики последних лет, такая гибридизация таки была возможна и, видимо, происходила (подробности можно найти в материалах портала Антропогенез.RU).

Однако и тут беда: никаких ископаемых останков неандертальцев (или «неандерталоидов»), относящихся к историческому времени, в землях пиктов до сих пор не обнаружено. Как, впрочем, и ни в каких других землях, и не только в историческое время, но даже в верхнепалеолитическое.

Конечно, в случае археологии и антропологии отрицательный результат – это, как правило, не совсем результат (а часто и совсем не результат). Но ведь просто останки людей на памятниках, связываемых, более или менее обоснованно, с пиктами, находили – и никаких неандерталоидных черт в них не фиксируется.

Косвенным свидетельством существования какого-то отличного от кельтского антропологического типа является глухое упоминание о находке в Ирландии (области обитания круитни, сопоставляемых с пиктами, о чём будет сказано далее) скелета верхнепалеолитического или мезолитического возраста, обнаруживающего «эскимосские» черты. А эскимосский (или арктический) тип при некоторой фантазии можно счесть похожим на пиктский.

Докопаться до первоисточника информации об ирландских «эскимосах» мне так и не удалось. Но, исходя из общих соображений, эти останки (если они действительно имели место быть) можно отнести скорее к шенселлядскому типу древних обитателей Европы – современников кроманьонцев. Иногда «шенселлядцам» приписывается создание солютрейской культуры верхнего палеолита. Впрочем, абсолютно умозрительно.

В общем, и неандертальскую, и «шенселлядскую» гипотезы происхождения пиктов, не смотря на её завлекательность (или – как раз вследствие завлекательности) оставим грядущим последователям Роберта Говарда. А пока, в следующем разделе, попробуем поглядеть, где впервые пикты были засвидетельствованы историческими источниками.

Где жили пикты?

Традиционно считается, что некогда пикты заселяли всю ту страну, которая ныне называется Шотландией – как минимум от залива Фёрт-оф-Форт (а то и от границы Нортумбрии) до самой северной оконечности. Близлежащие острова – Гебридские и Оркнейские, а иногда и Шетландские, – также включаются в зону первоначального расселения пиктов. Правда, о помещении их на Фареры сведений мне не попадалось.

Такой ареал расселения пиктов обосновывается тем, что по всей указанной территории местами встречаются географические названия с непонятной этимологией. Каковые и считаются пиктскими. Поскольку, как говорилось в предыдущем разделе, на каком языке говорили пикты, мы не знаем, опровергнуть такой довод невозможно. Как, впрочем, и считать его доказательством чего бы то ни было – географические названия с непонятной этимологией встречаются и в Ближнем Подмосковье.

Далее, некоторые исследователи полагают, что пикты жили и в Ирландии, по крайней мере в северной её части. Ирландские источники отмечают там некий народ круитни. Кто они – не ведомо. И вообще о них известно только то, что они долгое время воевали с уладами за гегемонию в Ольстере – вследствие чего ныне некоторые полагают их первыми северо-ирландскими сепаратистами (любители поискать тех, кто ещё встарь за советскую власть стояли, есть, оказывается, не только у нас).

В конце концов круитни потерпели поражение и были ассимилированы – в частности, некоторые современные исследователи приписывают великому ирландскому эпическому герою Кухуллину происхождение от круитни, впрочем, без особых на то оснований. Правда, при этом они успели дать одну из династий королевства Дал Риада – речь о нём ещё впереди.

Ирландские источники именем круитни называли пиктов Шотландии – собственно, только на этом и основывается представление о том, что круитни были ветвью последних. Само по себе перенесение имени близко проживающего народа на дальний – штука обычная. А в данном случае она, как мы со временем увидим, имела некоторое косвенное основание. Впрочем, к проблеме расселения пиктов ни малейшего отношения не имеющее.

Кроме того, некоторые современные исследователи считают возможным рассматривать вопрос о пиктском происхождении таких ирландских народов, как соганы и сенхинолы – но о них известно ещё меньше, чем о круитни.

Как бы то ни было, во всех областях, где источниками фиксируется проживание поминаемых народов, археологически никаких отличных от кельтских памятников не обнаруживается. И тем более памятников, которые можно сопоставить с пиктскими. В частности и потому, что, за редким исключением, достоверно не известно, какие памятники в Шотландии точно принадлежали пиктам.

Таким образом, никаких оснований говорить о повсеместном присутствии пиктов в Шотландии и тем более Ирландии нет. Ещё меньше поводов считать их докельстким субстратом этих областей.

Исторически засвидетельствованное (правда, уже довольно поздно, накануне конца его существования) королевство пиктов занимало достаточно ограниченную территорию в сегменте между заливами Мори-Фёрт на севере и Фёрт-оф-Форт на юге – примерно две его северо-восточные трети. Позднее, уже во времена объединённого королевства скоттов и пиктов, эта область называлась Морэй, и правили ею мореморы, могуществом своим почти равные королям. А некоторые, как Макбет, известный, королями становившиеся – на законных, заметьте, основаниях, чтобы ни врал по этому поводу Билл Шакспер (или тот, кто выступал в драматургии под именем Шекспира). Но это — тема совсем другой истории.

На западе королевство пиктов граничило с гаэльским королевством Дал Риада, на юго-западе – с бриттским королевством Стратклайд, и на юге – с владениями англов в Нортумбрии.

Кто проживал на самом севере Шотланди, и чьи владения там находились – существуют противоречивые сведения. Но, поскольку жители тех мест активно не участвовали в интересующих нас событиях – по крайней мере, как организованная военно-политическая сила, – с этим пробелом в знаниях мы смиримся.

Предполагается, что на раннем этапе своего существования было несколько независимых пиктских королевств – от двух до шести. Впрочем, по имени уверенно называется только Фортриу. Но уже к середине 6-го века фиксируется единое королевство пиктов с первым более-менее историческим королём – Бриде, сыном Маэлкона. Впрочем, здесь у нас кончается география и начинается история, которая будет предметом рассмотрения в следующих разделах.

Когда жили пикты?

Теперь, разобравшись с вопросом «где?», попробуем таки ответить на вопрос «когда?». То есть в какое время появляются пикты на землях своего будущего королевства, и что они по своему появлению делают. Может быть, это даст нам косвенные данные для решения вопроса, кем они были.

Принято считать, что впервые пикты фигурируют в знаменитой «Географии» Птолемеея и на составленной им карте всего мира, известного древнеримским грекам (и древнегреческим римлянам). Время его жизни очень предположительно определяется в интервале восьмидесятые – сто шестидесятые года н.э.: достоверных сведений о его жизни практически не сохранилось.

Тем более, не известно, когда он написал свою Географию, и к какому времени относятся сведения о перечисляемых им народах. По косвенным данным (в частности, относящимся к среднеазиатским кочевникам) можно заключить, что на карте Птолемея аккумулированы сведения о народах, время существования которых разделяется подчас парой-тройкой веков.

То есть, строго говоря, к какому времени относятся сведения, донесённые до нас Птолемеем, не вполне ясно. Но это не самое главное. Важнее, что народ пикты как таковой у него не упоминается вообще. А фигурируют у него на территории, где позднее фиксируются пикты (будем условно считать, что это Шотландия) каледонии, давшие имя стране, и ещё три племени, о которых больше ничего не известно.

А вот сведения Тацита можно датировать вполне точно: они восходят к трём британским походам его тестя Агриколы, проходившим в 70-х и 80-х годах. И дошли до нас в биографии последнего, написанной в последние годы I века нашей эры («De vita et moribus Iulii Agricolae»). Население будущей Шотландии Тацит называет обобщённо – каледонцами, без разделения на племена. Причём, не смотря на попытку связать их с германцами (основанную только на высокорослости и и светловолосости), никакой грани между ними и остальными бриттами он не проводит, возводя и тех, и других к галлам континента:

Взвесив все это, можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются…
Тацит, Жизнеописание Юлия Агриколы

Предвижу возражение: для римлян что галлы, что бритты, что пикты были просто недифференцированными варварами. Это не так. Во-первых, сам Агрикола совершил три похода в Британию, во время которых как воевал со всеми населяющими её жителями, так и вступал с ними в нечто вроде дипломатических отношений. То есть он-то должен был различать своих противников из чисто практических соображений.

Во-вторых, в I веке нашей эры в римских вспомогательных частях служило немалое число кельтов, в том числе и офицеров, не лишённых некоторого образования. А они, не смотря на романизацию, сохраняли чувство кельтского самосознания ещё века спустя. И, уж наверное, могли отличить своих родственников, пусть и не очень близких, от тех неведомых дикарей, какими пикты предстанут через несколько веков.

В-третьих, сам Корнелий Тацит был своего рода экспертом по делам народов к северу от Limes’а, и с деталями этногеографии тех мест был хорошо знаком по долгу службы. Что потом продемонстрировал в своём труде «Германия» («О происхождении, расположении, нравах и населении Германии» – «De origine, situ, moribus ac populis Germanorum»). И современные историки и археологи смогли продемонстрировать своими исследованиями степень информированности Тацита в этом вопросе, которую долго ставили под сомнение.

Далее, вплоть до III века включительно, в римских источниках фигурируют те же каледонии и ряд более иных племён, с той или иной степенью вероятности выводимых из упомянутых Птолемеем.

И вот где-то на рубеже III и IV веков на арену истории выходят пикты. И как выходят – как банда головорезов, поражавших своей свирепостью все окрестные народы. Включая и коллег по бандитскому ремеслу – скоттов, англо-саксов и франков, каковые сами не отличались ангельским характером. Грабительские их рейды охватили практически всю Британию: в 367 году они вместе с упомянутыми братишками дошли до Лондона.

Причём, судя источникам, это были именно грабительские налёты – никаких захватнических или переселенческих целей они не преследовали. И продолжались они на протяжении веков: христианизация пиктов в 6-м веке ничего не изменила. А произошедшее примерно в то же время объединение пиктских королевств под единой властью короля Бриде только стимулировало их активность.

Кульминацией таковой стала битва при Нехтансмере (685 год), в которой пикты истребили армию англов Нортумбрии вместе её королём Эркфритом. Битва эта произошла внутри пиктской территории, почему нынче подчас пишут, что это было нечто вроде освободительной борьбы пиктского народа против англо-саксонских захватчиков. Но на деле это не более чем столкновение двух банд. Хотя характер их деятельности и различался.

Англо-саксы действительно вели войны с целью захвата земель для расселения. На которых они оседали и со временем переходили к мирной жизни – насколько она была возможно в то не очень мирное время. Пикты же, как говорилось выше, никаких экспансионистких целей не преследовали.

Похоже, что даже «война как средство производства», то есть с целью банального грабежа, пиктов не очень интересовала. Так, в землях современных им германцев или позднее скандинавов эпохи викингов археологически фиксируется множество предметов южного происхождения, которые никак не могли быть предметом торговли, вплоть до епископских посохов – они явно были военной добычей. В будущем же королевстве пиктов следы их походов всебританского масштаба археологами практически не улавливаются. Впечатление такое, что пикты «дрались, потому что дрались» – из энтузиазма и любви к чистому искусству. А все ценности, которые могли бы захватить, подвергали разрушению. Запомним этот факт – позднее он получит своё место в общей картине генезиса пиктов.

При этом ни малейшей склонности к замирению пикты долго не проявляли. Хотя со временем их бандитская деятельность стабилизировалась – но исключительно за счёт ряда внешних факторов.

Во-первых, англы, не смотря на разгром при Нехтансмере, удержали Нортумбрию, и сохранили достаточно сил для охраны её границ.

Во-вторых, бандитизм пиктов достал бриттов северо-запада Англии, и они консолидировались вокруг королевства Стратклайд.

В-третьих, и в исторической перспективе главных, на юго-западе от земель пиктов широко развивалась экспансия скоттов, выходцев из королевства Дал Риада на севере Ирландии, того самого, одна из династий которого вела своё происхождение от круитни. Не в этом ли причина того, что позднее, когда Дал Риада и королевство пиктов слились воедино, ирландские летописцы перенесли на последних это имя?

Как и англы, скотты не только воевали и грабили, но и расселялись. Причём в более южных районах, например, в Уэльсе, относительно мирно, находя точки соприкосновения с местными жителями. Но на западе Шотландии им пришлось повоевать изрядно. То есть причиной было скорее бескомпромиссность пиктов, чем нежелание скоттов улаживать дела полюбовно. Однако земли будущего Аргайла и Галлоуэя они удержали, в результате чего королевство Дал Риада приобрело двухчастную структуру, располагаясь по обе стороны Ирландского моря.

И в итоге всех этих войн, грабежей и переселений к 8-му веку установился status quo между четырьмя королевствами – бриттским Стратклайдом, гаэльской (или, если угодно, скоттской) Дал Риадой, Нортумбрией англов и королевством пиктов. Конечно, между всеми этими государственными образованиями продолжались как пограничные столкновения, так и весьма масштабные войны. В которых пикты далеко не всегда выступали «страдальцами», в роли «аборигенов», подвергавшихся агрессии со стороны «понабежавших» чужеземных захватчиков. От которых героически остаивали свою свободу.

В частности, в истории взаимоотношений между королевством пиктов и гаэльской Даль Риадой чередуются описания блистательных побед пиктского оружия и их сокрушительных поражений от скоттов. Причём в целом воинское счастье, видимо, чаще оказывалось на стороне пиктов. Во всяком случае, большую часть своей истории Даль Риада находилась в каких-то отношениях зависимости от пиктских королей. И это продолжалось до короля Кеннета МакАльпина, объединителя обоих народов. Но – не силой оружия, а вследствие причин династического характера, о чём пойдёт речь в одном из ближайших разделов.

О королях и принцессах

Прежде чем перейти к дальнейшей истории, в которой будут в изобилии фигурировать короли и принцессы, сделаю маленькое отступление о терминологии. На необходимость его мне в одном из обсуждений на форуме POSIX.ru справедливо указал Андрей Кротков, и потому процитирую один из его комментариев:

Вот ещё отдельный вопрос из разряда терминологических, которому можно посвятить отдельную заметку. Имею в виду стандартные термины «король» и «королевство», заимствованные из средневековых хроник и по инерции употребляемые сейчас. Если быть точным – то речь идёт о племенных протогосударствах и вождествах, но никоим образом не о «королях» и «королевствах» в том значении, которое эти термины приобрели позже, в эпоху сложения абсолютизма.

Замечание совершенно справедливое: любой ныне употребимый термин типа король, князь, принц etc., в контексте рассматриваемой эпохи будет анахронизмом. Причём ничуть не меньшим, чем президент или глава государства.

Действительно, мы имеем дело не с современными конституционными монархами вроде королевы Елизаветы. И не с монархами эпохи абсолютизма, типа Тюдоров или Стюартов. И даже не с королями времён Высокого Средневековья, с его устоявшимися династическими традициями, регламентированной системой податей и воинских повинностей.

Нет, перед нами, как говорит Андрей Кротков –

Вожди-паханы («короли»), кочующие с одного погоста на другой по подведомственной территории («королевству»), которая нередко не имела даже официального центра

И власть их держится не на династической традиции (скоро мы увидим, какой неопределённой она была), не на миропомазании или конституции. А исключительно на личном авторитете. А главное – на способности этот авторитет завоевать. Но ещё главнее – постоянно его поддерживать. Причём любыми силами – от воинских и сакральных до силы убеждения. Да-да, в ту дикую и беззаконную эпоху были правители, предпочитавшие действовать не силой или запудриванием мозгов, а убеждением. Такими были, например, Хакон Добрый в Норвегии и Бриан Боройме в Ирландии. Впрочем, это уже несколько более поздняя эпоха.

Из современных терминов разве что вождь народов в данной обстановке подошёл бы по смыслу. И это не так анахронистично, как кажется. И уж тем более не смешно. Например, одно из именований правителей в Ирландии – ri tuatha, что дословно именно так и переводится.

Однако от этого термина я категорически отказался. Во-первых, ввиду его избитости и беспорядочности употребления в русскоязычной литературе. А во-вторых, памятуя вопрос одного маленького мальчика:

Мама, а почему у всех людей президенты, а только у нас и у дикарей вожди?

Так что, казалось бы, лучше прибегнуть к аутентичным эпохе именованиям правителей. Благо, недостатка в них не было. Это:

  • рексы и дуксы на обломках Римской империи, в том числе и в Британии – легендарному (или мифическому?) королю Артуру приписывается титул dux bellorum;
  • многочисленные «вожди народов» Ирландии, иерархически надстраиваемые верховными «вождями» (ruirii) и «вождями» верховных «вождей» (rí ruirech);
  • кёниги англов, саксов и ютов в той части Британии, которая была захвачена соответствующими племенами;
  • конунги норвежцев и данов, с которыми перечисленным персонажам нашего повествования вскоре придётся столкнуться.

Однако все они имели разное значение в разных краях и в разное время. А как назывались правители наших главных героев (или главных злодеев?), то есть пиктов, вообще никому не ведомо.
Поэтому я и решил в титулатуре остановиться на королях, принцах и принцессах применительно к правителям всех народов и областей, о которых идёт речь. Во-первых, потому что на Руси Научной издревле повелось – всех, кто на Западе правит, королями величать (также как тех, что на Востоке – ханами). А во-вторых…

…вся кельтско-пиктская история пронизана древними мифами и древней мистикой, переходящей в волшебную сказку. Пронизана настолько, что заражает всех, кто с ней соприкасается. Это первое впечатление, когда читаешь не только средневековых хронистов или поэтов – им-то простительно, но и современных, вполне трезвомыслящих историков. Причём – вне зависимости от их происхождения: нативно русскоязычных авторов это поветрие затрагивает не меньше, чем ирландских или шотландских.

И в этот контекст замечательно вписываются короли с королевами, принцы с принцессами – такие, каких мы помним по детским сказкам. И как таковых я и предлагаю их воспринимать. Не забывая, конечно, во-первых, что

…мы-то ушлые потомки,
Больше знаем, глубже бурим
Тимур Шаов

В том числе во всяких социологиях, экономиках и прочих материях, заставляющих нас отдавать отчёт в условности терминологии,
А во-вторых, о том, что некогда это были всё-таки живые люди и исторические лица, а не сказочные персонажи…

Как это было?

Позапрошлый раздел мы закончили на моменте установления status quo. Которое, не исключая всякого рода приграничных грабежей и прочего безобразия, вплоть до масштабных войн, предполагает и некие мирные взаимоотношения, как сказали бы нынче, дипломатические. А главной формой дипломатических взаимоотношений в ту пору были династические браки между королями, принцами и принцессами (с оговоркой, высказанной в прошлом отступлении).

И такие браки действительно заключались. Неизвестно, выходили ли гаэльские, бриттские или англские принцессы замуж за пиктских королей и принцев – такие факты источники до нас не донесли как несущественные. А вот пиктских принцесс охотно брали в жёны во всех трёх окрестных королевствах.

Какие цели при этом преследовали пикты? Вероятно, те же, что ханы и беки тюркских кочевых племён, выдавая своих дочерей за правителей окрестных государств – то есть внедряя своих «агентов влияния», что хорошо видно на примере кыпчакско-хорезмийского симбиоза. Вспомним историю хорезмшаха Мухаммеда и его матери Туркан-хатун, дочери одного из кыпчакских предводителей, сыгравшей роковую для Хорезма роль в годы войны с монголами.

В отношении пиктов о деятельности такой «агентуры влияния» мы можем только догадываться. Впрочем, не совсем безосновательно. Как я уже говорил, большую часть времени существования шотландской Даль Риады она находилась в той или иной форме зависимости от королевства пиктов – и не всегда это было следствием военных поражений. Видимо, пиктские принцессы, привыкшие на родине к свободе и самостоятельности, могли гнуть свою линию и при дворах своих супругов.

А вот цели второй брачующейся стороны, то есть правителей окрестных королевств, просматриваются вполне определённо. Дело в том, что у пиктов утвердилось наследование королевской власти по материнской линии. Похоже, что это было не столько законом, сколько сложившейся практикой – это тоже узелок на память, который потребуется, когда дело дойдёт до реконсструции событий. Но, во всяком случае, в линии из примерно полусотни пиктских королей, правивших, согласно так называемой «Пиктской хронике», памятнике предположительно 10-го века, с 5-го по середину 10-го века, факты наследования сыном королевского титула отца отмечается буквально считанные разы.

В королевствах же скоттов, бриттов и англов давно утвердилась патрилинейная традиция наследования власти – если не de jure (до юридического обоснования династического принципа было ещё далеко), то de facro. Так что для их правителей брак с пиктскими принцессами был реальной возможностью пристроить своих младших сыновей ко власти. И действительно, большинство пиктских королей были, с точки зрения «патрилинейных» соседей, гаэлами или бриттами по происхождению. А пиктская кровь текла в жилах всех династий севера Британии.

Матрилинейность передачи королевской власти у пиктов часто рассматривается наследие традиций докельтского населения. Каковые нашли своё выражение также в отмечаемом источниками свободном поведении женщин, в том числе и в сексуальном плане. Это считают подтверждением того, что пикты – таки потомки древних, доиндоевропейских, жителей Британии. Каковым, как притивным «дикарям», по традиции приписываются (без всяких, заметим, оснований) прежитки матриархата. Однако, как мы увидим в следующем разделе, тому можно найти и иное объяснение.

Однако вернёмся к династической теме. Потому что, вопреки часто встречающимся мнениям, конец королевства пиктов был вызван именно династическими причинами: в один прекрасный день 841 года королём гаэльской Даль Риады оказался некто Кеннет, сын Альпина и потомок (вероятно, внук?) очередной пиктской принцессы. Что дало ему основание претендовать на власть в королевстве пиктов после смерти их короля Бриде VI (по совпадению, тёзки объединителя пиктов).

Одержав победы над прочими соискателями королевского титула, Кеннет реализовал нечто вроде личной унии двух королевств: вместе они получили имя Альба (как уточнил Андрей Кротков, в гаэльском произношении – Алава или Алапа, в зависимости от диалекта).

То есть не было никакого завоевания пиктов гаэлами. Оба народа составили население единого государства. Вопреки встречающимся в литературе (особенно советской) утверждениям, пикты в нём занимали отнюдь не приниженное положение. К пиктам возводили своё происхождение многие знатные рода Альбы, и об этом помнили ещё века спустя после исчезновения отдельного королевства. Так, пиктская линия фиксируется в генеалогии Макбета и его жены Груох – более того, именно она обусловила его права на престол, вопреки Шекспиру, куда более весомые, чем у убиенного им (причём в битве) короля Дункана. Впрочем, истинная, не шекспировская, история Макбета – благородного человека, бесстрашного бойца и мудрого правителя, представляет собой совсем отдельную тему.

Следовательно, не было и в помине никакого геноцида пиктов. Безжалостный король Шотландский не истреблял бедных пиктов на вересковом поле, не гнал их на край земли к скалистым берегам. Произошла самая обычная ассимиляция. Язык пиктов, в то время уже достоверно кельтский, был постепенно вытеснен родственным гаэльским. А затем и само имя пиктов вышло из употребления – вместе с названием королевства Альба. Оно стало именоваться Шотландией (Scotland), а жители его – шотландцами (Scots). Вне зависимости от того, были ли они потомками скоттов из Ирландии, бриттов из Стартклайда или пиктов.

Всё это простительно было не знать Самуилу Яковлевичу. Но Стивенсон, который любил свой край и его историю, не знать этого не мог. Так откуда же он взял сюжет своей баллады? Неужели нагнетания ужасов для? Ведь в оригинале она звучит первобытно-жестоко и мрачно. Чтобы ответить на этот вопрос, придётся вернуться к вопросу о происхождении пиктов, что мы сейчас и сделаем.

Так кто же такие пикты?

Вот теперь, рассмотрев вопросы географии и истории пиктов, можно вернуться к их происхождению. Разумеется, в предположительной форме – всё сказанное ниже основано исключительно на логике и доказано быть не может. Впрочем, как и любая другая гипотеза происхождения этого народа.

Прежде всего давайте, частично повторив сказанное, окончательно определимся, кем пикты быть не могли. После чего решение вопроса об их происхождении методом от противного окажется очевидным.

Итак, они не могли быть прямыми потомками докельтских аборигенов Британии – тех самых низкорослых и длинноруких выходцев из Иберии или ещё откуда-то, типа Атлантиды или Лемурии. Во-первых, антропологически никаких таких низкорослых и длинноруких не фиксируется ни в виде скелетов, ни в современном населении – а ведь мы только что видели, что потомков пиктов среди современных шотландцев не меньше, чем потомков гаэлов, англов или норвежцев.

Во-вторых, до появления исторических пиктов в 4-м веке источники фиксируют на территории будущей Шотландии народы явно кельтские, называя их каледониями, а то и просто бриттами.

В-третьих, археологические памятники в районах будущего расселения пиктов ничем не отличаются от таковых прочей Британии. То есть отличаются, конечно – но не больше, чем памятники Уэльса от ирландских; а и те, и другие – достоверно кельтские.

Не могли быть пикты и народом, пришедшим в Шотландию на рубеже III и IV веков. Какому-либо неиндоевропейскому народу приходить было просто неоткуда: на западе и юге были кельты, на востоке, за морем – германцы. Иберы, с которыми так упорно пытаются их связывать, к этому времени были полностью романизированы. Разве что баски Пиренеев и Аквитании каким-то образом просочились на север – но это маловероятно из общих соображений.

Археологически фиксируется появление в Шотландии пришельцев из южных областей Британии и Галлии. Но, во-первых, это было задолго до пиктов, в I веке до н.э. А во-вторых, они были носителями тех же кельтских традиций.

Таким образом, нам не остаётся ничего иного, как признать, что пикты изначально представляли собой одну из ветвей кельтской группы народов. Так почему же окружающие народы воспринимали их как чужаков, приписывая необычный внешний вид и исключительную свирепость? Причём это – свидетельства со стороны тех, кто и сами не отличались излишней кротостью. Но даже на общем фоне эпохи пикты, видимо, действительно выделялись стереотипом своего поведения – и, с нашей сегодняшней точки зрения, не в лучшую сторону.

Положим, особенности внешнего вида пиктов можно, с одной стороны, объяснить банальным преувеличением, обычным в отношении врагов. Вспомним Идолище Поганое русских былин. А ведь это – ни кто иной, как самый обычный половец-кыпчак, внешне мало отличимый от соседа «славянской наружности».

С другой же стороны, устрашающий внешний вид пикты придавали себе искусственно – в частности, то ли боевой раскраской, то ли татуировкой. Есть мнение, и оно – наиболее распространённое, что само имя «пикты» означает «раскрашенные» (от латинского Picti).

Впрочем, наряду с этим высказывались и другие гипотезы и происхождении названия пиктов. Так, некоторые лингвисты возводят его к кельтскому корню, давшему в других языках такие этнонимы, как притены или бритты, употребляемые в отношении жителей различных частей Британских островов: согласно одной из версий, впрочем, имя притенов означает «рисующие». То есть опять же фиксируется обычай татуировки или боевой раскраски.

С другой стороны, название Пиктавия, в некоторых источниках применявшееся к королевству пиктов, находит параллель в континентальной Галлии, как область галльского племени пиктонов. К ним возводят названия области Пуату и города Пуатье.

Кстати, обычай и татуировки, и боевой раскраски также документально засвидетельствован у континентальных галлов.

Остаётся вопрос свирепости и чужеродности. Повышенная «свирепость», в том числе и искусственно культивируемая, свойственна кому? Правильно, воинским союзам, вроде бы имевшим место быть у германцев и кельтов. Ну а нам более известная по военным обществам индейцев прерий, описанным, например, Джеймсом Уиллардом Шульцем, наблюдавшим их воочию.

Причём Шульц, проживший среди черноногих многие годы и испытывавший к ним искреннюю симпатию, описывает «друзей», «воронов» и прочих представителей таких обществ в очень смягчённом виде. А так среди них документально засвидетельствованы весьма весёлые ребята.

Например, знаменитый Тасанке Уитке, он же Крэзи Хорс (в советских переводах – вполне политкоректный Неистовый Конь), знаменитый вождь оглала-сиу и борец за свободу против бледнолицых колонизаторов (он эпизодически появляется в фильмах с Гойко Митичем, но фигура вполне историческая), был заядлым коллекционером: он коллекционировал правые руки убитых врагов. Про такие мелочи, как традиция коллекционировать скальпы, используемые, в частности, для отделки одежды, я уже и не говорю.

Впрочем, примеры боевых братств можно найти поближе в пространстве — и географическом, и этнокультурном. Так, в эпоху Великого переселения народов (а имя пиктов появляется как раз накануне его) на огромном пространстве в треугольнике от Южной Скандинавии на севере до Приазовья на востоке и Испании на западе отмечаются следы таинственных герулов. Обычно считается, что это одно из германских племён, вместе с готами вышедших из «Утробы народов» (то есть Скандинавии) и разбросанных дальнейшими событиями по всему свету.

Однако в последнее время получило распространение иная точка зрения (см. фундаментальные монографии Г.С.Лебедева и М.Б.Щукина): герулы были не этническим образованием, а воинским союзом с ярко выраженной религиозной, «одинической», составляющей, своего рода предтечами и странствующего рыцарства, и рыцарских орденов Средневековья. Примечательно, что герулы характеризуются в источниках как свирепые воины, использовавшие боевую раскраску.

Сходное предположение высказывается и в отношении аланов. Традиционно они считаются одним из сарматских племён, позже всех пояивившихся на исторической арене. Однако возможно, что и это имя первоначально применялось не к какому-либо этносу, а к членам надэтнического воинского союза, также распространившихся на огромной территории, от Приаралья до Магриба.

Так что более чем вероятно, что пикты сформировались на основе такого воинского общества, практиковавшего всякого рода приёмы морального воздействия на противников. Однако это не объясняет восприятия их окружающими как «чуждого элемента».

И вот тут пора вспомнить, что кроме этнической ксенофобии, существует и ксенофобия религиозная. И предположить, что пикты представляли собой не просто воинский союз, но и религиозную общину – нечто вроде ранних мусульман.

Мы никогда не узнаем, как звали того пророка, который принёс пиктам новое слово. Да и в чём суть его учения – тоже останется неизвестным. Не знали этого и соседи-современники. Но инстинктивно воспринимали пиктов не просто как врагов или соперников за жизненное пространство – но, вне зависимости от собственной конфессиональной принадлежности, как нечто чужеродное и друидическим представлениям кельтов, и древнегерманским верованиям, и митраизму, широко распространённому среди римских легионеров и их потомков, и постепенно утверждающемуся христианству.

Как я уже говорил, доказать военно-религиозную природу первоначального пиктского объединения невозможно – но лишь такое предположение и остаётся, поскольку отметены все остальные. Тем не менее в пользу его можно привести и некоторые позитивные доводы, которые я постараюсь изложить в следующем разделе.

Доводы и аналогии

В прошлом разделе было высказано предположение, что пикты – это не какой-то древний народ, а новообразованное на рубеже III и IV веков военно-религиозное объединение, возникшее на основе прежнего кельтского населения края. Теперь же я попытаюсь показать, что предположение это наилучшим образом объясняет все известные нам факты.

Начнём с языка и письменности. Как уже говорилось, в исторический период пикты говорили на одном из кельтских языков, скорее всего – бриттской группы. Существование у них ранее иного, неиндоевропейского, языка, обосновывается исключительно тем, что надписи их, сделанные латиницей или огамическим письмом, абсолютно непонятны, хотя формально и могут быть прочитаны.

Ранее я уже высказывал предположение, что это обусловлено обычной неграмотностью авторов, воспроизводящих внешнюю форму чужих символов без малейшей заботы об осмысленности того, что получается в результате. Однако возможно и другое объяснение.

Поскольку надписи пиктов не прочитаны, то и содержание их неизвестно. Однако существует мнение, идущее ещё из глубины веков, что большая их часть – это списки списки личных имён. А

«Непонятность» этих надписей вызвана, несомненно, тем, что они
содержат необычные личные имена.
Изабель Хендерсон. Пикты

При этом обычно молчаливо предполагается, что имена эти, не находящие аналогий в современных им кельтских, унаследованы от древнего доиндоевропейского субстрата. Однако последнее совсем не обязательно. Возможно, перед нами списки имён (если это действительно они) сакральных, принимаемых при вступлении в братство или по достижении «военно-религиозного совершеннолетия». Примеры тому настолько многочисленны в истории, что всех и не упомнить – можно упомянуть, скажем, тех же индейцев прерий.

Теперь о пресловутой матрилинейности наследования королевской власти и, видимо, матрилинейном счёте родства вообще, что связывается с сексуальной свободной пиктских женщин, переходящей в распущенность даже с позиций «целомудренных» римских матрон. Это также рассматривается как наследие доиндоевропейского субстрата. Однако…

…однако тут есть два аспекта. Во-первых, пикты не так уж сильно выделяются в этом отношении на фоне окружающих народов. Женщины-правительницы исторически засвидетельствованы у бриттов (знаменитая Боадиция, например). А уж легендарная и (почти) историческая традиция Ирландии ими просто пестрит. Находя своё законченное воплощение в королеве Медб, прославленной, помимо своих управленческих талантов и воинских подвигов, также и изобилием любовников.

Что же до того, что у пиктов эта тенденция была реализована более полно, легко объяснимо условиями жизни военно-религиозного братства. И тут мы опять обратимся к североамериканским аналогиям.

Как известно, матриархат в качестве стадии развития человеческого общества придумал Фридрих Энгельс. Который основывался на работах Льюиса Моргана, долгие годы изучавшего ирокезов и описавшего их своеобразные семейные отношения – матрилокальный брак, счёт родства по материнской линии и вообще высокое положение женщин в обществе.

Однако это явление оказалось не древним, как решил будущий классик в промежутке между ходками по работницам своих фабрик, а как раз наоборот, поздним, возникшим, можно сказать, на глазах европейцев. Оно было обусловлено непрерывными войнами ирокезов (которые сами представляли собой сборную солянку из осколков нескольких родственных племён) с окружающими народами – как чуждыми по крови и языку алгонкинскими (среди них – могикане, известные), так и близкими родственниками – гуронами, эри и другими, от которых остались только условные названия, присвоенные французами (типа лаврентийцев или «нейтральных»).

Война была равна, сражались два… племени. Точнее, не два, а ирокезы вели тотальную войну на уничтожение против всех окружающих народов. И, за счёт лучшей организации (вспомним о воинских братствах) неизменно одерживали победы, полностью уничтожив эри, лаврентийцев и «нейтральных», проредив и вытеснив гуронов, не говоря уже о бессчётных алгонкинских народах. При этом экспансионистские настроения у ирокезов практически не прослеживаются – создаётся впечатление, что войны велись даже не ради грабежа (что было грабить-то?), а именно на истребление.

Однако противники ирокезов тоже не лаптем щи хлебали, практически не отличаясь от тех ни по тактике, ни по вооружению. И в этих войнах ирокезы несли катастрофические потери, никак не восполняемые естественным путём. Поэтому они пошли по пути восполнения потерь путём противоестественным: инкорпорацией в свой состав мальчиков из побеждённых народов, у которых ещё не успело сформироваться этническое самосознание. В результате чего миссионеры отмечали, что во многих ирокезских общинах невозможно было вести проповеди на ирокезском языке – таково было количество недавних адоптантов из других ирокезоязычных и алгонкинских племён.

Читатели Лизелотты Вельскопф-Генрих помнят идиллические картины жизни «усыновлённых». Однако реальность была далека от романов. И её во всей жестокости описал один из таких юных полонённых «сыновей» – Джон Тённер в книге «Тридцать лет среди индейцев».

Вследствие такого «гуманного» отношения из юных «сыновей» полка племени вырастали достойные кадры для продолжения агрессии. Однако, будучи, тем не менее, на полу-рабском положении, они слабо усваивали традиции ирокезского народа, вплоть до, как было уже отмечено, языка. И носителями традиции естественным образом стали, во-первых, старики некомбатантского возраста, во-вторых, женщины – только они и были природными ирокезами. Таково было происхождение энгельсового матриархата, тесно связанного с геронтократией, о которой он не упоминает.

Столь разнородный по происхождению контингент нуждался в каком-то консолидирующем факторе, лежащем вне древних племенных традиций, абсолютно чуждых изрядному числу его представителей. И такой фактор был найден в религии – у ирокезов начинают формироваться представления о некоем Великом Духе. Нам, благодаря Лонгфелло, он известен под алгонкинским именем Гитчи Маниту, однако ирокезское его имя – Таронгайавагон. Развивается своего рода дуализм, чем-то напоминающий зороастрийский: у Великого Духа, олицетворявшего собой всё хорошее, имелся и брат-близнец, Тавискарона, концентрирующий в себе тёмные стороны жизни.

Аналогия между ирокезами и пиктами напрашивается. И в следующем разделе я рискну предложить вниманию читателей основанную на ней реконструкцию формирования народа пиктов.

Реконструкция

В прошлом разделе я высказал предположение, что пикты – не какой-то древний народ, наследник мифических доиндоевропейских жителей Британии, а новобразованное объединение, возникшее к началу IV века из осколков различных племён. А теперь давайте напряжём свою фантазию и представим, как это могло происходить в реальности.

Для начала следует вспомнить, что происходило в III веке нашей эры глобально, в масштабах Римской империи, регионально, в масштабах Британии, и локально – в масштабах будущей Шотландии.

Для Рима III век начался со смертью Септимия Севера в 211 году, во время последнего успешного похода на Британию и Каледонию. Последующий период вошёл в историю империи как «Кризис III века», ознаменовавшийся так называемой «чехардой солдатских императоров». Каковая происходила на фоне первого натиска готов на севере и неудачных войн с новобразованной державой Сасанидов, сменивших древних парфянских царей – на востоке. Риму стало не до Британии, и тем более – не до Каледонии.

Однако и без мудрого руководства римской администрации обстановка в южной части Британии оставалась стабильной. Бритто-римское население сумело организовать местное самоуправление. А под конец столетия даже выдвинуло собственных «императоров Британии» – сначала Гаравсия, затем Аллектона, около десятилетия сохранявших независимость от центральной власти. Их скорее можно назвать «императорами в Британии» – они явились предшественниками британских претендентов на верховную власть в Римской державе, появившихся в следующем веке.

Кроме того, III век на Британских островах знаменуется началом экспансии скоттов с запада, из Ирландии, и первыми набегами германцев – с востока. И если в благополучной Римской Британии скотты вели себя относительно мирно, оседая в качестве поселенцев и ассимилируясь с бритто-римлянами, если набеги германцев в то время ещё вполне успешно отражались, то в Каледонии, не организованной политически и только что пережившей вторжение Септимия Севера, обстановка, видимо, была напряжённой.

В «Легенде о Монтрозе» сэр Вальтер Скотт цитирует шотландскую присказку времён действия романа:

Чей дом сожжён – тот должен стать солдатом.

И примеров этому в его творчестве (как и в истории Шотландии) можно найти много. Включая легендарных МакГрегоров – клан того самого Роба Роя, который, на основании собственной анатомии, возводил свою родословную к пиктам.

Резонно предположить, что принцип этот действовал и за полтора тысячелетия до времён Джеймса Грэма Монтроза. И жители земель, разорённых пришельцами с юга, запада и востока, сконцентрировались в местах, с одной стороны, не очень доступных для врагов, с другой – относительно пригодных для хозяйствования. То есть – на том треугольнике востока Средней Шотландии от Ангуса до Морея, который потом и составит ядро Королевства пиктов.

Объединение этих осколков разных кельтских, преимущественно каледонских, племён, родственных по языку и происхождению, в некое политическое образование представляется вполне естественным. Но исторические аналогии показывают, что без внешней консолидирующей силы такие объединения долго не живут. И такой силой вполне могла стать новая религия.

Почему новая? Ответить легко. Древний кельтский друидизм, с одной стороны, был обескровлен тремя веками римских гонений – таких, каким на пространствах империи не подёргалась ни одна религия, кроме христианской. С другой же стороны – дискредитирован военными неудачами и прочими невзгодами. Римская религиозная практика (назвать её религией довольно затруднительно) – была и оставалась чуждой местному населению. Как и митраизм, получивший широкое распространение в легионах империи, в том числе – и в Британии: это была религия врагов. Ну а до успеха христианских проповедей Святого Патрика и его ирландских последователей оставалось ещё около столетия.

Если религии нет – её, в соответствие с тезисом Вольтера, следует создать. Вполне вероятно, что именно это и произошло: на будущих пиктских землях появился пророк новой веры. Мы не знаем его имени. Неизвестно, поклоняться каким богам, или какому богу, он призывал. Вполне возможно, что этот бог символизировался знаменитым «пиктским зверем».

О «пиктском звере»

Кто такой «пиктский зверь»? Изображений его сохранилось изрядное количество, и создавались они на протяжении всей документированной истории. Сначала они носили вполне «реалистический» характер:

Рис. 1а. «Пиктский зверь». Камень замка Strathmartine.
Рис. 1а. «Пиктский зверь». Камень замка Strathmartine.
Рис. 1б. «Пиктский зверь». Прорисовка фото с рис. 1а
Рис. 1б. «Пиктский зверь». Прорисовка фото с рис. 1а»

Однако со временем изображения «пиктского зверя» становились всё более стилизованными, вплоть до полной неузнаваемости образа:

Рис. 2. «Пиктский зверь». Камень Родни близ замка Броди
Рис. 2. «Пиктский зверь». Камень Родни близ замка Броди

Однако даже по самым «реалистическим» из сохранившихся изображений определить систематическую принадлежность этого существа не взялись бы и Линней с Кювье на пару.

Есть мнение, что «пиктский зверь» – это ни что иное, как чудовище озера Лох-Несс. Тоже замечательный сюжет для очередного романа в лучшем стиле Роберта Говарда – будущий пророк новой религии одерживает победу в поединке с чудовищем, после чего народ признаёт его повелителем душ и тел.

Рис. 3. Встреча с Лох-Несским чудовищем. Рисунок современного художника
Рис. 3. Встреча с Лох-Несским чудовищем. Рисунок современного художника
Рис. 4. Хуго Хайнкенвельдер (Hugo Heikenwaelder) — это он нарисовал Несси
Рис. 4. Хуго Хайнкенвельдер (Hugo Heikenwaelder) — это он нарисовал Несси

Хотя возможен и противоположный вариант — наш предполагаемый пророк, вступает с ним в мысленный контакт и обучается у него мудрости, накопленной за миллионы лет, с юрского периода. В этой связи стоит вспомнить, что резиденция Бриде, считающегося первым королём объединившегося пиктского народа, находилась неподалёку от озера Лох-Несс…

Рис. 5. Вид на озеро Лох-Несс
Рис. 5. Вид на озеро Лох-Несс

Правда, к решению загадки «пиктского зверя» нас это приближает не сильно. Потому как кто оно такое, это лохнесское чудовище — тоже никому не ведомо. Обычно считается, что это может быть плезиозавр, каким-то чудом уцелевший с юрской эпохи чуть ли не в единственном экземпляре. Это обосновывается так называемой «фотографией хирурга», выполненной в 1934 году:

Рис. 6. Лохнесское чудовище. Фото Кеннета Уилсона, 1934
Рис. 6. Лохнесское чудовище. Фото Кеннета Уилсона, 1934

Однако углядеть в ней сходство с реконструкциями плезиозавров даже тех лет, когда эта «фотография» якобы была сделана, довольно трудно:

Рис. 7. Плезиозавр. Из книги: И. Аугуста, З. Буриан. По путям развития жизни. Прага: Артия, 1966
Рис. 7. Плезиозавр. Из книги: И. Аугуста, З. Буриан. По путям развития жизни. Прага: Артия, 1966

Ныне же считается, что шея у этих динозавров была малоподвижной, и особо высовывать её из воды они не могли.

Больше сходства можно найти с реконструкциями каких-нибудь диплодоков или бронтозавров:

Рис. 8. Бронтозавр. Из книги: И. Аугуста, З. Буриан. По путям развития жизни. Прага: Артия, 1966
Рис. 8. Бронтозавр. Из книги: И. Аугуста, З. Буриан. По путям развития жизни. Прага: Артия, 1966

Однако и тут возникают напряги: гигантские зауроподы были не водными, а скорее земноводными, и к тому же растительноядными. Так что прокормиться в окрестностях горного шотландского озера им было просто нечем.

Впрочем, искать сходство объекта, изображённого на «фотографии хирурга», ныне уже излишне. Ибо объект этот — макет, изготовленные самим Уилсоном и тремя его «коллегами» по розыгрышу, находившимся под впечатлением первой экранизции романа «Затерянный мир» (автор которого, как известно, тоже был изрядным шутником). Тайна розыгрыша хранилась около сорока лет, пока один из его участников не «расколося» в 1974 году.

Есть и вполне современная фотография, сделанная в сентябре 2016 года фотографом-любителем Иеном Бремнером (Ian Bremner). И здесь, судя по сообщению, обстоятельства, как будто, не дают основний подозревать автора в фальсификации: он просто мимо проходил, и сделал видовой снимок. А уже дома углядел, что в кадр попало что-то, кроме озёрных волн. Однако и оснований углядеть на фотографии Лох-Несское чудовище — не больше:

Рис. 9. Фотография Иена Бремнера, 2016
Рис. 9. Фотография Иена Бремнера, 2016

Высказывалось предположение, что на фото Бремнера запечатлены три играющих тюленя. Правда, я не слышал о том, чтобы в озёрах Шотландии водились тюлени — но и ничего невероятного в этом нет. Озеро соединяется с Северным морем каналом протяжённостью около 40 км:

Рис. 10. Карта озера Лохх-Несс и его окрестностей
Рис. 10. Карта озера Лохх-Несс и его окрестностей

Ну а что тюлени могут заплывать по рекам достаточно высоко — подтверждается несомненным существованием нерпы в Ладожском озере, не говоря уже об озере Байкал.

Однако, если даже забыть, что лохнесского чудовища не существует и существовать не может (позвольте не вдаваться тут в обоснование этого тезиса – для бывшего геолога это то же самое, что для физика обосновывать невозможность вечного двигателя), «пиктский зверь», каким он изображён на ранних, «реалистических», если так можно выразиться, изображениях, ничуть не похож на того якобы «плезиозавра», которого пытаются отыскать в глубинах шотландского озера.

Когда я ещё только думал о сочинении первой редакции этой новеллы, то разглядывал немало изображений «пиктского зверя» — все, какие мне удалось найти в Сети. И всё время меня пресловала мысль, что где-то когда-то я уже что-то похожее видел. И в один прекрасный момент понял, кого мне «пиктский зверь» напоминает — морского конька. То есть рыбу из рода Hippocampus, например, вот такую:

Рис. 11 Морской конёк
Рис. 11 Морской конёк

Или вот такую:

Рис. 12. И это он же…
Рис. 12. И это он же…

Обратите внимание на сходство «выражения глаз» этого конька с «пиктским зверем» на рис. 1б.

Правда, представители рода Hippocampus обитают преимущественно в тропических морях. Однако иногда они встречаются и в Северном море, в том числе у побережья Англии. В частности, не далее как в прошлом, 2015-м, году на побережье графства Дорсет выловли целого «морского першерона» длиной 34 сантиметра:

Рис. 13. Морской конёк-гигант
Рис. 13. Морской конёк-гигант

Не исключено, что встарь этих рыб заносило и в воды, омывающие Каледонию, где они привлекли внимание местных жителей своим необычным видом. Благодаря чему и стали объектом поклонения. Пережитки которого дошли до наших дней в виде образа кэльпи – водяной лошади шотландских сказок, способной принимать человеческий облик, прекрасного принца-соблазнителя и «юных девушек растлителя». Или, напротив, юной девушки с зелёными волосами:

Рис. 14. Келпи. Герберт Джеймс Дрейпер, 1913
Рис. 14. Келпи. Герберт Джеймс Дрейпер, 1913

Так или иначе, но образ «пиктского зверя» встречается на памятниках, оставленных этим народом на протяжении всей его документированной истории. Интересно, что на некоторых каменных стелах зверь этот соседствует с изображением некоего кентаврообразного существа:

Рис. 15. Пиктская стела Майденстоун (Maiden Stone), около IX века
Рис. 15. Пиктская стела Майденстоун (Maiden Stone), около IX века
Рис. 16. Майденстоун, прорисовка фотографии
Рис. 16. Майденстоун, прорисовка фотографии

Новые штрихи к образу «пиктского зверя» добавляет открытие, сделанное 9 июля 2000 года в Стаффордшире неким Терри Гербертом. Он с помощью консервного ножа и чьей-то матери металлодетектора и лопаты обнаружил англо-саксонский клад VII–VIII веков. И в нём среди более чем трёх тысяч предметов (на 75% — золотых) присутствовал и такой:

Рис. 17. Фигурка из Стаффордширского клада
Рис. 17. Фигурка из Стаффордширского клада

В сопроводительном тексте существо, здесь изображённое, классифицируется как

…возможно, лошадь, а возможно, и медведь, кабан или волк.

Однако, если присмотреться к нему внимателей, в нём можно обнаружить черты и реального морского конька, и мифического «пиктского зверя».

Стаффордширский клад был зарыт в самом центре Англии, на территории дреней Мерсии, в её «погранзоне» с Уэллсом. То есть — слишком далеко от Страны Пиктов. Однако характер клада позволяет предполагать, что это в значительной мере военная добыча. А в том, что мерсийцы участвовали в войнах на границах Нортумбрии и Пиктавии, нет, ничего невероятного.

Правда, высказано и предположение, что Стаффорширский клад — это трофеи, доставшиеся мерсийцам после их победы над валлийцами в битве на реке Трент (650 г.), недалеко от города Личфилда, поблизости от которого клад и был обнаружен. И тогда напрашивается валлийская атрибутация «звероконька». Что кажется ещё интересней.

Ибо нет ничего невероятного в том, что образ морского конька — этой безобидной, но экзотической рыбки послужил тем центром кристаллизации, вокруг которого сплотились осколки разорённых войнами племён Каледонии, ставших пиктами – одним из самых свирепых народов Европы тех времён. Доходивших в своих набегах не только до Лондона, но, вполне вероятно, и до Уэльса. Где, будучи не чуждыми прозелитизма, познакомили с культом своего «зверя» этнически близких валлийцев.

Несколько слов о христианстве

Возникает резонный вопрос, а как на религию пиктов повлияло христианство? Ведь будущая Шотландия оказалась одним из первых полей приложения сил ирландских миссионеров, роль которых в христианизации Северной Европы, включая и Русь Святую, до конца не оценена по сей день. Давайте посмотрим.

Первым проповедником христианства в землях скоттов и пиктов считается Святой Ниниан, деятельность которого традиция относит ко второй половине IV – первой половине V веков. Однако, даже если он и существовал в действительности (в чём имеются вполне обоснованные сомнения – только не у Агнес Мак-Кензи), практических результатов его миссионерство, видимо, не имело: следующий просветитель севера Британии, Святой Патрик, называет пиктов вероотступниками.

Вторая попытка христианизации пиктов связывается с именем Святого Колумбы. В отличие от Ниниана, это безусловно историческая личность, выходец из рода, давшего несколько верховных королей Ирландии, потомок Ниалла Девяти Заложников, того самого, который привёз на этот остров юного раба – ему суждено было стать Святым Патриком.

В результате одной из ирландских разборок Колумба покинул страну, отправившись в изгнание – добровольное или вынужденное. И развернул религиозную пропаганду сначала среди скоттов Даль Риады, король которой подарил ему остров Айону. На нём Колумба основал монастырь – в нём позднее на протяжении многих веков хоронили королей объединённого королевства скоттов и пиктов. Упокоился там и поминавшийся ранее Макбет – ни у кого из современников не было сомнений ни в законности его притязаний на трон, ни в том, что место это он заслужил своими делами. Но это, повторяю, совсем иная история…

А вот после этого Колумба отправляется проповедовать среди пиктов. Причём именно в то время, когда король Бриде объединил пиктов под своей властью – около середины 6-го века. Но вот что странно: источники в лице Бэды Достопочтенного сообщают об успехе миссии. В то же время Адамнан, автор жития Святого Колумбы, пишет лишь о том, что его герой пользовался уважением короля Бриде, но ни словом не упоминает о крещении самого короля, да и по части его народа тоже особо не распространяется. Не сохранилось также никаких сведений ни об основанных Колумбой в землях пиктов церквах и монастырях, ни о поставленных им священослужителях.

Век спустя следующий известный христианизатор севера Британии, Аэдан из того самого Айонского монастыря, по просьбе короля Нортумбрии, Освальда (в последующем названного Святым), развивает успешную деятельность среди его подданных – англов. Но о миссионерстве его среди пиктов не сообщается ничего.

Конечно, живя в окружении христианизированных народов и вступая с ними в разнообразные контакты, в том числе и в династические браки, пикты со временем не могли не подвергнуться влиянию этой религии. Однако если даже ирландцы, народ, давший такое количество апостолов севера, были христианизированы очень поверхностно, то что говорить о пиктах, которых, как неоднократно говорилось, окружающие полагали дикарями и нечестивцами…

Так что широкие народные массы королевства пиктов, включая и знать, видимо, до самого конца существования его продолжали поклоняться своим богам (или богу – морскому коньку), придерживаться своих обычаев и исполнять свои обряды.

И вот тут мы вплотную подходим ко второй теме, вынесенной в общий заголовок этих очерков – к теме верескового эля.

О пиктском эле

Эль – второй персонаж и нашей истории, и сложившейся вокруг легенды, ничуть не менее важный, чем пикты. И вообще, значение этого напитка в описываемую эпоху, как мы сейчас увидим, переоценить трудно.

Представление второго персонажа

До сих пор в настоящем цикле много говорилось о пиктах – и ни слова не было сказано об их эле. Получается прямо как у Дениса Давыдова:

Жомини да Жомини,
А об водке ни полслова.

Об водке ни полслова не будет и далее. Хотя и считается, что секрет перегонки Святой Патрик распространял вместе с христианской верой, но это из области агиографических чудес. На самом деле перегонку придумали арабы по причине запрета на питие вина, а в Европе она стала известна только после крестовых походов. Но вот об эле поговорить самое время.

Как я уже сказал в конце прошлого очерка, пикты на протяжении всей своей истории, скорее всего, придерживались в основном своих верований, обычаев и обрядов – вне зависимости от того, считали их окружающие язычниками или христианами. О верованиях нам остаётся только гадать. А вот кое-какие обычаи и обряды можно попытаться реконструировать по аналогии с кельтами, от которых они произошли, и с германцами, на протяжении всей своей ранней истории находившимися под сильным кельтским влиянием.

Так вот, неотъемлемой частью всех религиозных обрядов и кельтов, и германцев была… очень большая пьянка. На ней пили за мир и урожай, пили в память предков, пили за здоровье и удачу короля или иного представителя власти. Каковой, собственно, эту пьянку и возглавлял – не оттуда ли пошла присказка:

Если пьянку нельзя пресечь, её нужно организовать и возглавить.

Пили кубками, рогами и прочими изрядными ёмкостями, причём каждую поднесённую ёмкость полагалось опустошать. Иначе застольный разговор из плоскости «Сеня, ты меня уважаешь?» легко переходил в плоскость неуважения к богам и правителям. То есть недостаточно усердные возлияния могли квалифицироваться как богохульство и государственная измена.

А с другой стороны, если своими обязанностями организатора и главы пьянки манкировал правитель – это вполне могло послужить основанием для его свержения, и такие случаи в истории, например, древней Скандинавии, известны.

Ссылки на нездоровье, видимо, в расчёт не принимались – в полном соответствие с принципом советской номенклатуры:

Если нет здоровья пить – как же можешь руководить?

Вообще, скандинавские саги сохранили очень колоритные описания таких сакральных пьянок, подчас, как и все многолюдные попойки, приводивших к тяжёлым политическим последствиям. Например, в Саге об Эгиле Скаллагримсоне нежеланное участие последнего в сакральном пиру с обильными возлияниями в честь дис приводит к убийству им хозяина застолья и, в дальнейшем, к растянувшейся на десятилетия вражде его с норвежскими конунгами – Эйриком Кровавой Секирой и его женой Гуннхильд.

А в «Хеймскрингле» описан пир, устроенный датским конунгом Свейном Вилобородым в память о своём отце Харальде Синезубом (том самом, в честь которого назван интерфейс Bluetooth). На котором перепившиеся викинги из Йомсборга поклялись захватить Норвегию. Протрезвев наутро, они поняли, что наговорили лишнего – но за базар пришлось ответить, в конечном счёте – полным разгромом в морской битве с ярлом Хаконом.

Я ещё вернусь к вопросу, почему эти сакральные пьянки влекли за собой подчас столь тяжёлые последствия.

Кстати, если высоконравственные славянофилы и неоязычники полагают, что наши предки чем-то отличались в этом отношении от кельтов и германцев – они глубоко заблуждаются. Не зря же летопись приписывает князю Владимиру, будущему Святому, слова:

Веселие Руси есть питие.

Другое дело, что описаний пиров князей земли русской не было запечатлено в источниках, сравнимых с исландскими сагами по реализму и достоверности. А те, что дошли до нас, написаны церковнослужителями, склонными приписывать князьям умеренность, приличествующую христианам. Но никак не характерную для военной знати всех времён, народов и вероисповеданий.

Хотя на самом деле и с введением христианства ничего не изменилось. Если сакральная сторона пьянки после этого как-то затёрлась, то политическая, как символ единения вождя с его людьми – дружиной и подданными, – пожалуй, даже стала ещё более выпуклой. В сущности, и скандинавская вейцла, и русское полюдье во многом сводились к тому, что правитель объезжал земли, признававшие его власть, и в каждой из них жители, в качестве проявления верноподданических чувств, устраивали для него большой сабантуй.

И продолжался такой сабантуй столько, сколько было установлено законом. Ибо это был основной способ прокормления вождя и сопровождающих его лиц – ведь в те времена не существовало эффективных способов консервации продуктов, да и с логистикой была напряжёнка. А так как кормление неизбежно сопровождалось поением – толерантность к алкоголю была одним из необходимых критериев профессиональной пригодности и вождя, и его свиты.

Что пили на пирах?

Так что же пили во время таких сакральных, а позднее – политических пьянок? Вина в северных странах не водилось за отсутствием винограда. Пресловутые дедовские мёды требовали и сырья, не везде бывшего в изобилии, и сложной технологии изготовления, и длительности процесса, исчислявшейся десятилетиями, при очень малом выходе готовой продукции. То есть в качестве массового всенародного напитка не годились никаким образом.

Оставались алкогольные напитки, получаемые путём брожения зерновых – в первую очередь ячменя, как наиболее распространённой в то время на северах культуры, иногда с добавлением ржи или пшеницы. В Скандинавии большая часть зерновых и вовсе шла не на выпечку хлеба, а на приготовление таких напитков. А неурожайные годы в источниках отмечаются сообщениями, что даже самым богатым людям не из чего было их варить. То есть – не было необходимой составляющей для отправления религиозных обрядов, почему в ходе последних и пили обязательно в том числе и за урожай.

В русских переводах первоисточников такие напитки часто именуются пивом. Однако это не правильно. Настоящее пиво (современное английское beer и его вариации в европейских языках) изготовляется обязательно с добавлением хмеля. И получило широкое распространение в Европе не раньше XII века, сначала – в Южной Германии и Богемии: с тех времён и идёт слава баварских и чешских пивоваров.

По всей же остальной Европе издревле алкогольные напитки получали путём простого сбраживания зёрна или, в лучшем случае, солода. Именно за ними и закрепились названия – брага и эль.

Современный эль готовится из того же материала, что и пиво – ячменного солода и хмеля, различаясь лишь технологией сбраживания. Да и то эль от пива по вкусу отличается достаточно отчётливо. А чтобы представить, что представлял собой тот, стародавний, эль (или брага), достаточно попробовать полуфабрикат для изготовления качественного, что называется, «для себя», деревенского самогона. Вкус, надо сказать, специфический…

Другое дело, что полуфабрикат этот для употребления вовнутрь не предназначен – только для перегонки, хотя обычную сахано-дрожжевую бражку хлещут за милую душу. А в приснопамятные времена последнего антиалкогольного указа на это дело шли и томатовка, и конфетовка, часто даже с обёртками – для пущего букета. Но процесса перегонки во времена пиктов, скоттов и прочих викингов, как было сказано выше, на Северах ещё не знали…

Вот и употребляли вышеименованные граждане эль и брагу, вкусом далеко не изысканные и пользы для организма сомнительной. Это может подтвердить каждый, кому случалось перебирать даже современного качественного пива – а уж что говорить о тогдашних напитках. Которые, к тому же, полагалось употреблять в больших количествах, дабы подданным не быть заподозренными в нелояльности к богам и правителям, а последним – избежать упрёков в неуважении к соратникам и кормильцам.

В древней Норвегии количество пива, которое должен был наварить каждый полноправный бонд на религиозные праздники, типа йоля (праздник середины зимы), регламентировалось в законодательном порядке. И, согласно дошедшим до нас источникам, количество это было преизрядное.

Причём, вне зависимости от количества выпитого, следовало вести себя прилично. В частности, не блевать в помещении – на такое способны были только самые презренные люди, как сообщается в упоминавшемся эпизоде из «Саги об Эгиле Скаллагримсоне». Ну а о политических последствиях сакральных пьянок я уже говорил…

Из вереска ли напиток?

Так что проблема разработки технологии приготовления качественных алкогольных напитков из подручных материалов на заре Северного Средневековья была не менее актуальной, чем на закате Советской эпохи. И не отсюда ли пошла легенда о вересковом эле пиктов?

Я с трудом представляю, какой напиток можно приготовить непосредственно из вереска. Тем более что вереск, вне зависимости от его свойств – очень распространённое растение шотландских пустошей. И если бы он мог использоваться в качестве «облагораживающей» добавки к элю (каковой, повторяю, представлял собой заурядную зерновую бражку) – эту технологию быстро, методом ползучего эмпиризма, освоили бы и скотты, и англы, и позднее норвежцы. И не было бы в этом никакой тайны.

И тут самое время вспомнить, что в оригинале баллада Стивенсона назвается Heather Ale. А heather, как ни странно, не совсем вереск. Иои, по крайней мере, не всегда вереск. Этим словом в Шотландии называют часто представителей рода Erica, хотя и близкого к роду собственно вереска, Calluna, но отличного от него.

Для пущей определённости представителей рода Erica именуют иногда «зимним», или «весенним», вереском, по английски — winter (or spring) heather. Тогда как за видом Calluna vulgaris (кстати, единственным представителем рода Calluna) закрепилось название «летнего», или «осеннего», вереска, по английски summer (or autumn) heather.

Так вот, во-первых, европейские виды рода Erica, будучи реликтовыми растениями, относятся к редким даже в областях своего естественного ареала. Охватывающего, в том числе, и Шотландию, где она представлена, насколько мне удалось выяснить в меру своей ботанической неграмотности, видами Эрика сизая (Erica cinerea) и Эрика четырёхмерная (Erica tetralix):

Рис. 18. Эрика четырёхмерная (Erica tetralix)
Рис. 18. Эрика четырёхмерная (Erica tetralix)

Во-вторых, произрастают эти виды на вересковых пустошах в качестве примеси к вереску обыкновенному.

А в-третьих, насколько можно понять из статьи Александера Уоллеса, именно какие-то виды рода Эрика использовались жителями островов близ Шотландии ещё в XVI веке в качестве «облагораживающих присадок» при изготовлении эля:

Рис. 19. «Вересковый портал» в «дачный домик», остров Скай. Из статьи Александера Уоллеса
Рис. 19. «Вересковый портал» в «дачный домик», остров Скай. Из статьи Александера Уоллеса
Рис. 20. А вот и сама «дача»
Рис. 20. А вот и сама «дача»

А потому легко допустить, что служители «пиктского зверя», эмпирическим путём определили, что эрики (или, возможно, один определённый вид этого рода) наилучшим образом подходят для превращения заурядной зерновой бражки в «багородный» напиток. Ведь, с одной стороны, именно они (наряду с правителями, конечно) отвечали за организацию сакральных застолий. А со стороны же другой, именно от них можно ожидать знаний по части флоры родного края. Они и составили предмет их Великой Алкогольной тайны, передававшейся из поколения в поколение.

Что же до названия эля – «вересковый», то это, возможно, не более чем символ: эль, изготовленный не из вереска, но происходящий из Страны Вересковых пустошей. Своего рода – торговая марка, подобно коньяку, арманьяку или шампанскому.

Нельзя исключить также момент сознательной дезинформации враждебных соседей со стороны пиктских жрецов, призванной скрыть истинную технологию приготовления напитка и его ингредиенты.

В статье Александера Уоллеса, приведённой в обзоре источников, есть свидетельства того, что способ приготовления эля из смеси солода с молодыми побегами эрики (в соотношении 1 к двум) практиковали не только пикты, но и скандинавы в Ирландии. Причём если в Шотландии секрет такого напитка был утрачен в связи с гибелью пиктов, то в Ирландии – после битвы при Клонтарфе (1014 года), в которой скандинавы были разгромлены войсками общеирландского пороля Бриана Боройме и покинули страну.

Так обстояло дело с вересковым элем, или иначе, но далее судьба его могла развиваться таким образом. Живя в окружении народов, пусть и поверхностно, но христианизированных, пикты, как я уже говорил, не могли не подвергнуться христианскому влиянию. Тем более, что большинство их королей были пиктами только по материнской линии и воспитывались при дворах христианских правителей Даль Риады, Стратклайда или Нортумбрии. Тайна же «верескового» эля принадлежала носителям традиций старой веры в «пиктского зверя», и за их круг, скорее всего, не выходила.

С объединением Даль Риады и королевства пиктов в единое государство христианская традиция возобладала окончательно. Пиктская знать влилась в ряды христианизированной знати гаэльской, и была лишена доступа к тайному знанию предков. Король же Кеннет, хоть и потомок пиктской принцессы, но – христианин, воспитанный в Даль Риаде, не был посвящён в него изначально, по определению.

Разумеется, носители традиции языческой, в частности, и знатоки технологии «верескового» эля, продолжали существовать. И, скорее всего, по очевидным причинам, находились в оппозиции к центральной власти. С чем последняя, столь же очевидно, мириться не желала.

Как я уже неоднократно говорил, никакого геноцида в отношении пиктов со стороны скоттов не было. Но вот непримиримая война с языческой оппозицией, война на полное уничтожение, представляется вполне реальной. И именно она нашла отражение в той самой легенде, в которой

Нагрянул в шотландские горы
Король, беспощаден и лих.
Сразил он пиктов в битве,
Облавой пошёл на них.

В этом контексте понятна позиция короля Кеннета:

Край ему покорился,
Но не принёс даров.

А ему, видимо, «вересковый» эль пробовать доводилось, и разницу с тем пойлом, которое готовили скотты, он понимал. А потому, отловив, последних уцелевших носителей технологии,

Велел отвести их к морю,
На страшный крутой обрыв:
«Жизнь сохраните, мерзавцы,
Мне тайну эля открыв».

Однако – не обломилось. Старший из пиктов, спровоцировав убийство мальчика, говорит:

«А я не боюсь ваших пыток –
Жгите, палите огнём.
Тайна сладкого эля
В сердце умрёт моем».

Потеряв всё, в том числе и смысл жизни, он мстит врагу, обрекая того всю жизнь лакать паршивую ячменную бражку…

О сюжете и авторе

Таким образом, сюжет баллады Стивенсона не имеет никакого отношения к борьбе пиктов со скоттами за свою независимость, в ходе которой пикты подверглись поголовному исстребелению. Нет, это — последняя попытка приверженцев «пиктского зверя» сохранить свою Великую Алкогольную тайну. И потому интересно рассмотреть историю этого сюжета.

История сюжета

В статье Александера Уоллеса приводится несколько выдержек из древних ирландских и шотландских источников, описывающих события, которые могли бы лечь в основу баллады Стивенсона. Однако сюжет её намного древней. И восходит к одной из героических песен «Старшей Эдды», в изданиях её именуемой «Гренландская песнь об Атли».

Пересказывать сюжет всей песни не буду – он более или менее может быть знаком читателю если не по «Песни о Нибелунгах» или опере Вагнера, то по весьма неплохому фильму «Кольцо Нибелунгов». Да и к истории пиктов и тайны их эля не имеет отношение.

Но в этой песне есть такой эпизод: когда Гуннар и Хёгни (Гюнтер и Хаген германской традиции – в скандинавском варианте они братья) были схвачены воинами Атли (а это ни кто иной, как Аттила истории и Этцель германского эпоса), тот учинил им допрос: куда подевали сокровища убиенного ими Сигурда (которые тот и сам отнял у дракона Фафнира). Обещая сохранить обоим жизнь, если хоть один из братьев расколется.

Оба брата поначалу отказались – не из жадности (золото было уже утоплено ими в Рейне и недосягаемо ни для кого), а исключительно дабы позлить своего врага. Но потом Гуннар согласился – при условии, что Хёгни убьют и как доказательство продемонстрируют его сердце. Когда же это было исполнено, Гуннар заявил, что теперь он один знает тайну золота Нифлунгов, и она умрёт вместе с ним:

Пусть в водах сверкают
вальские кольца,
а не на руках
отпрысков гуннских!

Полностью этот отрывок приведён в Приложении.

В русской традиции

С лёгкой руки Стивенсона, пиктам и их элю суждена была и долгая жизнь в русской литературной традиции. И начало этому положил отнюдь не Маршак – как мы только что видели, реконструируемая история имеет мало общего с той трактовкой, которую она обрела в его переводе.

Тем, кто читал стихи Константина Симонова, не может не броситься в глаза сюжетное совпадение его «Рассказа о спрятанном оружии» с балладой Стивенсона. Причём трактовка Симонова по духу гораздо ближе к оригиналу, нежели к сентиментальной истории о Старише-Кибальчише и его антиалкогольной тайне (выражение Александра Пименова), поведанной Самуилом Яковлевичем.
Тем не менее, издавна мне казалось, что стихи Симонова написаны под влиянием именно перевода Маршака. Пока я наконец попросту не сверил даты:

  • «Рассказ…» Симонова – 1936 год;
  • «Вересковый мёд» в переводе Маршака – 1941 год.

Так что скорее можно было бы говорить о том, что именно стихи Симонова побудили Маршака к переводу баллады Стивенсона.
Однако оказалось, что был и предшествующий перевод баллады – «Вересковое пиво» Николая Корнеевича Чуковского. Не смотря на несколько игривый стиль (а может быть, как раз благодаря нему), он совершенно не производит того впечатления сюсюкания, которое возникает при прочтении перевода Маршака. Впервые опубликованный в 1939 году, выполнен он был, однако, в 1935-м. А поскольку переводческий мир тесен – Симонов вполне мог знать о его существовании задолго до публикации. И именно перевод Чуковского мог бы выступить в качестве прототипа его «Рассказа…»

Но возможно, что всё обстоит гораздо проще. И мы имеем дело с одним из бродячих сюжетов, который так или иначе мог быть реализован разными авторами в разных странах и в разное время. И его воплощения зависят не столько друг от друга, сколько от какого-то общего прототипа.

А русскоязычная история сюжета «Верескового эля» не закончилась на переводах Чуковского и Маршака, и его преложении (если таки допустить влияние первого) Симоновым. Уже в нашем тысячелетии баллада Стивенсона переводилась чуть не с полдюжины раз. Не возьмусь сравнивать эти переводы с позиций высокой поэзии – но чисто эмоционально мне больше всего нравится перевод Андрея Кроткова. Который, к тому же, представляется наиболее точным с точки зрения как буквы, так и духа баллады.

Впрочем, заинтересованный читатель легко может составить собственное впечатление. Правда, для этого ему придётся покопаться в Сети: из третьего все издания исключены все переводы, которые я смог обнаружить, кроме перевода Андрея. А предшествует ему оригинальный текст Стивенсона и его краткий комментарий по этому поводу.

О старине Лу и его недописанных романах

Однако, прежде чем переходить к балладе, мне хотелось бы сказать несколько слов о самом Стивенсоне. Наибольшую известность он получил не как поэт, а как автор приключенческих романов, два из которых остались недописанными. Возможно, потому, что и жизнь его была отрывком из романа, точку в котором судьба поставила слишком рано…

И прошу не считать заголовок этого очерка попыткой фамильярно похлопать по плечу классика. Просто я с детских лет сроднился с его творчеством, что действительно воспринимаю его как товарища.

Как известно, Роберт Луис Стивенсон умер сорока четырёх лет отроду, оставив недописанными два романа – «Сент-Ив» и «Уир Гермистон».

«Сент-Ив» был закончен примерно на три четверти, дальнейшее развитие сюжета, как и финал романа, угадывались без труда. Издатели обратились с предложением завершить его к ряду литераторов, в том числе и к признанным классикам приключенческого жанра – Артуру Конану Дойлу и Райдеру Хаггарду. Оба они отказались, причём сэр Артур мотивировал отказ тем, что как стилист далеко уступает Стивенсону, и не сможет продолжить сочинение последнего должным образом. Хотя версию о том, что сэр Артур таки дописал роман, можно найти в Интернете, причём на ресурсах, полагающих себя серьёзными.

Однако это не так. Дописал роман «Сент-Ив» профессиональный литературовед и литературный критик Квиллер Куч. Причём сумел так воспроизвести стиль Стивенсона, весьма своеобразный, что, если не знать, на каком месте обрывается авторский текст и начинается продолжение Куча – догадаться об этом, как говорят, довольно сложно и в оригинале. А в переводе – так просто невозможно.
На самом деле авторский текст обрывается последней фразой главы XXX, на словах:

Я оглядел комнату, осоловелого Роули, который тупо таращил на меня мутные глаза, погасший камин: мне вспомнились все нелепые происшествия этого нескончаемого, долгого дня, и я горько, невесело рассмеялся…

И последние шесть глав уже целиком принадлежат перу Куча. Но кто из читателей за прошедшие почти 120 лет (роман был опубликован в 1897 году, через три года после смерти Стивенсона), положа руку на сердце, смог бы сказать, что догадался об этом?

А вот роману «Уир Гермистон», о котором автор говорил, что это будет самое сильное из его произведений, повезло меньше – дописывать его не взялся никто. И не потому, что никто не счёл себя достойным этой чести. Причина – в том, что автор так и не успел придумать удачного разрешения закрученных им сюжетных коллизий.

Таких трудноразрешимых коллизий в ромамне две. Тем, кто читал написанное – они понятны, тем, кто не читал – очень рекомендую прочитать. Потому как обе они целиком завязаны на общий сюжет, который я могу пересказать лишь вкратце.

Коллизия первая: судья выносит смертный приговор своему сыну, виновному в убийстве на дуэли своего злейшего друга и закадычного врага, соблазнившего его девушку и, как это положено среди блаародных гаспадинов, свалившего вину на него.

Коллизия неразрешимая – это противоречило законам Шотландии (не оттуда ли идёт сюжет старой нашей блатной песенки про прокурора и маленького вора? – у нас это представляется более правдоподобным). Возможно, драматизма ради, Стивенсон пошёл бы на такое нарушение буквы закона, тем паче что со времён описываемых событий прошло полтора века. А даже в доброй старой Шотландии память человеческая имеет пределы.

Но вторая коллизия была неразрешима. Братавья обесчещенной девушки, сначала изловившие героя и отдавшие его в руки правосудия, узнав правду, отбивают его из тюрьмы. Что было бы вполне реально в местячковом домзаке шотландской глубинки. Но практически невозможно – в городской тюрьме Эдинбурга, где, по опять-таки тем же шотландским законам того времени, должен был содержаться приговорённый к смертной казни.

И вот эту коллизию Стивенсон не мог разрешить все последние годы своей жизни – «Уир Гермистон» так и остался неоконченным. И мы никогда не узнаем, какое решение придумал бы автор, отпусти ему судьба ещё несколько лет жизни. Но что это решение было бы изящным и реалистичным – в этом не сомневаются все, кто знает и любит его творчество.

С соавторством Стивенсона связано ещё несколько историй. Так, ряд его романов при жизни издавался за двумя подписями. Иногда второй было имя Фанни Стивенсон, его жены, иногда – его пасынка Ллойда Осборна, сына Фанни. После смерти писателя они сняли свои имена с титулльных страниц – с тех пор и «Остров сокровищ», и «Потерпевшие кораблекрушение», и ряд других произведений традиционно издаются только под именем Роберта Луиса Стивенсона. Исключение – «Жизни на Самоа», которая за его именем вместе с именем Фанни – надо полагать, в этом случае соавторство было реальным.

Фанни и Ллойд позднее объяснили причины и своего соавторства, и отказа от него. Стивенсон всю жизнь тяжело болел. Он не трясся над своими насморками, жил активной жизнью, объездил нашу планету от от Калифорнии до Полинезии. А объём написанного им поражает воображение: советские собрания сочинений Стивенсона включают лиль малую часть его наследия как литератора и как журналиста. Нет, он не боролся за жизнь, и тем более не цеплялся за неё, как можно прочитать в некоторых его биографиях: он дрался со смертью. Оборотной стороной чего была готовность к ней в любой момент. Как и готовность к тому, что его «производственные» дела окажутся неурегулированными.

Гонорары Стивенсона были единственным источником средств к существованию его семьи – и в конце его жизни, когда он добился, без преувеличения, мировой известности, источникмо вполне приличным. А потому он заранее хотел уберечь своих близких от судебных разборок за наследство: соавторы имели право на свою долю гонорара вне зависимости от решения наследственных дел.

На могиле Стивенсона, на острове Уполу, архипелаг Самоа, выбита эпитафия, сочинённая им самим задолго до смерти:

Under the wide and starry sky,
Dig the grave and let me lie.
Glad did I live and gladly die,
And I laid me down with a will.
This be the verse you grave for me:
Here he lies where he longed to be;
Home is the sailor, home from sea,
And the hunter home from the hill.

Существует бессчётное множество её переводов на русский – каждый заинтересованный легко отыщет тот, что ему придётся по вкусу. Мне больше всего нравится перевод А.Сергеева:

К широкому небу лицом ввечеру
Положите меня, и я умру,
Я радостно жил и легко умру,
И вам завещаю одно –-
Написать на моей плите гробовой:
Моряк из морей вернулся домой,
Охотник с гор вернулся домой,
Он там, куда шёл давно.

Мне кажется, он больше всего похож на оригинал.

Приложение

В третьей редакции приложения сильно сокращены. В частности, изяты различные переводы баллады Стивенсона и стихи «по мотивам». Причина — всё это вещи или общеизветсные, или легко находимые в Сети. А фрагмент из книги Г.И. Зверевой «История Шотландии» будет размещён отдельно.

Баллада и вокруг

Heather Ale: A Galloway Legend

Robert Louis Stevenson, 1890

From the bonny bells of heather
They brewed a drink long-syne,
Was sweeter far than honey,
Was stronger far than wine.
They brewed it and they drank it,
And lay in a blessed swound
For days and days together
In their dwellings underground.

There rose a king in Scotland,
A fell man to his foes,
He smote the Picts in battle,
He hunted them like roes.
Over miles of the red mountain
He hunted as they fled,
And strewed the dwarfish bodies
Of the dying and the dead.

Summer came in the country,
Red was the heather bell;
But the manner of the brewing
Was none alive to tell.
In graves that were like children’s
On many a mountain head,
The Brewsters of the Heather
Lay numbered with the dead.

The king in the red moorland
Rode on a summer’s day;
And the bees hummed, and the curlews
Cried beside the way.
The king rode, and was angry,
Black was his brow and pale,
To rule in a land of heather
And lack the Heather Ale.

It fortuned that his vassals,
Riding free on the heath,
Came on a stone that was fallen
And vermin hid beneath.
Rudely plucked from their hiding,
Never a word they spoke:
A son and his aged father –
Last of the dwarfish folk.

The king sat high on his charger,
He looked on the little men;
And the dwarfish and swarthy couple
Looked at the king again.
Down by the shore he had them;
And there on the giddy brink –
«I will give you life, ye vermin,
For the secret of the drink.»

There stood the son and father
And they looked high and low;
The heather was red around them,
The sea rumbled below.
And up and spoke the father,
Shrill was his voice to hear:
«I have a word in private,
A word for the royal ear.

«Life is dear to the aged,
And honour a little thing;
I would gladly sell the secret,»
Quoth the Pict to the King.
His voice was small as a sparrow’s,
And shrill and wonderful clear:
«I would gladly sell my secret,
Only my son I fear.

For life is a little matter,
And death is nought to the young;
And I dare not sell my honour
Under the eye of my son.
Take HIM, O king, and bind him,
And cast him far in the deep;
And it’s I will tell the secret
That I have sworn to keep.»

They took the son and bound him,
Neck and heels in a thong,
And a lad took him and swung him,
And flung him far and strong,
And the sea swallowed his body,
Like that of a child of ten; –
And there on the cliff stood the father,
Last of the dwarfish men.

«True was the word I told you:
Only my son I feared;
For I doubt the sapling courage
That goes without the beard.
But now in vain is the torture,
Fire shall never avail:
Here dies in my bosom
The secret of Heather Ale.»

Комментарий

Роберт Луис Стивенсон, 1890
Перевод Алексея Федорчука
Оригинал, например, здесь.

Среди курьёзов человеческого восприятия эта легенда занимает почётное место. Излишне напоминать читателю, что пикты не были истреблены. И по сей день их потомки составляют большую часть населения восточной и центральной Шотландии, от Ферт-оф-Форт (а возможно и от Ламмермура) на юге до мыса Кейтнесс на севере . Предположение, что тупого летописца вдохновило отвращение к собственным предкам, кажется странным, и легенда эта кажется невероятной. Но возможно, что ошибка его была не столь уж большой?

И в легенде первоначально речь шла не о пиктах, а, например, о лопарях, малорослых, черноволосых, живших в землянках и, возможно, занимавшихся выгонкой спиртсодержащей жидкости, в дальнейшем забытой? См. «Сказки Западного Хайленда» мистера Кэмпбелла.

Вересковый эль

Перевод Андрея Кроткова, 2009

Из колокольцев вереска
В давние времена
Питьё умельцы варили
Слаще и крепче вина.
Варили эль и пили,
И падали в забытьи
Один подле другого
В подземные норы свои.

Нагрянул в шотландские горы
Король, беспощаден и лих.
Сразил он пиктов в битве,
Облавой пошёл на них.
Он гнал их по нагорьям,
Всех истребляя дотла,
И землю сплошь устилали
Их крошечные тела.

Тёплое лето вернулось.
Пустоши в алом цвету.
Но нет живых, чтоб поведать
Тайну забытую ту.
Словно малые дети,
По взгоркам родной земли
Шотландские пивовары
В смертном сне полегли.

В долину, где алый вереск,
Король на скаку влетел.
Там густо гудели пчелы,
И воздух от птиц темнел.
Коня он злобно шпорил,
Бледен и чернобров:
Край ему покорился,
Но не принёс даров.

И вот она – удача:
Воины свиты нашли
Спрятавшихся под камнем
Жителей здешней земли.
И выволокли грубо
Пред свет королевских очей
Маленького Народца
Последних двоих сыновей.

То были старик и мальчик.
Их кожа темна-смугла.
Король на коротышек
Поглядел с высоты седла.
Велел отвести их к морю,
На страшный крутой обрыв:
«Жизнь сохраните, мерзавцы,
Мне тайну эля открыв».

Отец и сын стояли,
Глядя перед собой.
Вокруг расстилался вереск,
Внизу клокотал прибой.
Очнувшись, голосом резким
Молвил старик: «Молю,
Позвольте тайное слово
Мне шепнуть королю.

В старости жизнь дороже,
Чем сущая мелочь – честь.
Тайну открыть готов я,
Но делу помеха есть».
И шёпот его воробьиный
Вдруг окрепнул, звеня:
«Тайну открыть готов я –
Сын смущает меня.

Юные страха не знают,
Жизнь не ценят свою.
Мне стыдно, что он увидит,
Как честь я продаю.
Пускай мальчишку свяжут
И в море бросят со скал.
Тогда я открою тайну,
Что клятвенно сберегал».

И мальчика скрутили
Ремнём от шеи до пят,
И подняли, и швырнули
Туда, где волны кипят.
Пучина его поглотила,
Не слышен был детский крик.
И встал один на утёсе
Последний упрямый старик.

«Сказал я чистую правду:
Страх за сына томил.
У юности безбородой
Мало душевных сил.
А я не боюсь ваших пыток –
Жгите, палите огнём.
Тайна сладкого эля
В сердце умрёт моем».

Старшая Эдда. Гренландская песнь об Атли

Предыстория сюжета, в записи XIII века
Перевод А.Корсуна, отрывок, строфы 20-27

20
Спросили, не хочет ли
готов властитель
золото дать,
откупиться от смерти.
21
Гуннар сказал:
«Пусть сердце Хёгни
в руке моей будет,
сердце кровавое
сына конунга,
острым ножом
из груди исторгнуто».
22
Вырвали сердце
у Хьялли из рёбер,
на блюде кровавое
подали Гуннару.
23
Гуннар воскликнул,
владыка дружины:
«Тут лежит сердце
трусливого Хьялли,
это не сердце
смелого Хёгни, –
даже на блюде
лёжа, дрожит оно, –
у Хьялли в груди
дрожало сильнее!»
24
Вождь рассмеялся –
страха не ведал он, –
когда грудь рассекли
дробящего шлемы
и сердце на блюде
подали Гуннару.
25
Гуннар сказал,
славный Нифлунг?
«Тут лежит сердце
смелого Хёгни,
это не сердце
трусливого Хьялли,
оно но дрожит,
лёжа на блюде,
как не дрожало
и прежде, в груди его!
26
Атли, ты радости
так не увидишь,
как не увидишь
ты наших сокровищ!
Я лишь один,
если Хёгни убит,
знаю, где скрыто
сокровище Нифлунгов!
27
Был жив он – сомненье
меня донимало,
нет его больше –
нет и сомненья:
останется в Рейне
раздора металл, –
в реке быстроводной
асов богатство!
Пусть в водах сверкают
вальские кольца
а не на руках
отпрысков гуннских!»

Оставить комментарий

Перейти к верхней панели